«Знать тебя наизусть»

Дождь за окном барабанил ленивую, убаюкивающую дробь, превращая мир за стеклом в размытую акварель из серых и зеленых тонов. В маленькой, но уютной комнате общежития пахло черникой и старой бумагой. Это было королевство Дженсона и Нико, их личный островок спокойствия в бурном море студенческой жизни.

Дженсон сидел на подоконнике, одну ногу согнув и прижав коленом к груди, а вторую свесив вниз. Его длинные русые волосы, собранные в небрежный, но оттого еще более привлекательный маллет, слегка касались воротника мягкого вязаного свитера. Он смотрел на дождь, но на самом деле не видел его. Все его внимание было сосредоточено на звуках в комнате: тихом шелесте страниц и редком, сонном сопении.

Нико спал на кровати, свернувшись калачиком под тяжелым клетчатым пледом. Светлые, почти платиновые волосы разметались по подушке, создавая вокруг его головы некое подобие ангельского ореола. Во сне его острый, язвительный язык, способный за секунду поставить на место любого самоуверенного профессора, молчал. Черты лица разгладились, и он казался именно таким, каким его видел только Дженсон — мягким, нежным и невероятно красивым. Дженсон любил эти минуты больше всего. Минуты, когда мир затихал, и он мог просто смотреть на Нико, чувствуя, как сердце переполняется теплом.

Он знал его. Знал досконально, до последней клеточки, до полутона в настроении.

Дженсон помнил их первую встречу на втором курсе, в душной аудитории, где они оба ждали пересдачи по философии. Нико сидел у окна, нервно постукивая пальцами по столу. Он казался таким светлым, таким воздушным, что Дженсон, тогда еще просто высокий парень с длинными волосами, не мог отвести от него взгляда. А потом Нико повернулся, окинул его оценивающим взглядом своих голубых, как горное озеро, глаз и сказал: «Если ты будешь так пялиться, я начну брать за это плату». Язык у него был острый, как бритва. Но Дженсон лишь улыбнулся. С того момента он понял: это его.

Дженсон бесшумно соскользнул с подоконника. Его шаги были мягкими, почти кошачьими. Он прошел на крошечную кухню, которая больше походила на нишу, и включил чайник. Он знал, что Нико проснется с минуты на минуту. Немец никогда не спал долго после обеда, его внутренние часы были настроены на четкий ритм.

Чайник закипел, и Дженсон, не глядя, открыл нужную банку. Он не пил такой чай сам. Он предпочитал крепкий, обжигающий черный, почти без добавок. А для Нико он заваривал «Молочный улун» с ложкой дикого меда и щепоткой сушеной лаванды. Нико говорил, что этот запах помогает ему думать. Дженсон знал, что Нико просто нравится, как пахнет лаванда. Он знал, что его парень терпеть не может ромашку, потому что в детстве ему постоянно давали ее при простуде, и с тех пор она ассоциировалась у него с болезнью. Знал, что Нико любит, когда чай чуть теплее комнатной температуры, но не обжигающий.

Он налил воду в любимую кружку Нико — нежно-голубую, с крошечной трещинкой на ручке, которую тот отказывался выбрасывать. Поставил чашку на прикроватный столик, рядом положил маленькое овсяное печенье без сахара. Нико был аллергик на фундук, и Дженсон всегда с фанатичным вниманием проверял состав всего, что покупал для него. Однажды, на втором месяце их отношений, он случайно купил шоколад с лесным орехом, и Нико провел ночь в больнице. С тех пор Дженсон стал ходячей энциклопедией по аллергенам.

Нико заворочался. Плед сполз, обнажив бледное плечо. Дженсон подошел ближе и, присев на край кровати, осторожно поправил ткань, укрывая его снова.

— Ты опять за свое, — пробормотал Нико, не открывая глаз. Голос его был хриплым со сна, но в нем уже слышалась знакомая насмешка.

— За какое «свое»? — тихо спросил Дженсон, убирая прядь волос с его лба.

Нико приоткрыл один глаз, голубой, как лед, но тающий, когда он смотрел на Дженсона.

— Смотришь на меня, как на экспонат в музее. Оцениваешь.

— Любуюсь, — поправил Дженсон, и его улыбка стала шире. — Ты очень красивый, когда молчишь.

— А когда говорю, я, значит, не красивый? — Нико приподнялся на локтях, и его взгляд упал на дымящуюся кружку. — О, лаванда. Ты знал, что я проснусь.

— Я знаю тебя, — просто ответил Дженсон. — Ты всегда просыпаешься, когда чайник щелкает. И всегда хочешь пить.

Нико взял кружку в руки, вдыхая аромат. На его лице отразилось такое умиротворение, что у Дженсона защемило в груди. Он любил его до невозможности. До того состояния, когда весь мир сужается до размеров этой комнаты, до размеров этого человека.

— Ты избаловал меня, Баттон, — сказал Нико, делая маленький глоток. — Я теперь не смогу пить чай в одиночестве. Все будет не то.

— И не надо, — Дженсон подался вперед и легко коснулся губами виска Нико. — Я буду заваривать тебе чай всегда. Утром, днем, ночью. Даже когда мы будем старыми и морщинистыми.

Нико фыркнул, но его глаза блеснули. Он поставил кружку обратно и, протянув руку, схватил Дженсона за воротник свитера, притягивая к себе.

— Иди сюда, — приказал он, но в его голосе не было строгости, только нетерпеливая нежность. — Ты слишком далеко.

Дженсон с готовностью позволил утянуть себя на кровать. Он был выше, крупнее, но рядом с Нико он всегда чувствовал себя податливым, гибким, как воск. Он обнял его, прижимая к себе, чувствуя сквозь тонкую ткань футболки тепло его тела. Нико уткнулся носом в его шею, прямо в ямку под подбородком, где, как он говорил, пахло домом.

— Ты странный, — пробормотал Нико, устраиваясь поудобнее. — Ты знаешь, что я люблю, что я ненавижу, на что у меня аллергия... Ты знаешь мой распорядок дня лучше меня самого. Зачем тебе это?

— Потому что ты — это все, — Дженсон сказал это просто, без пафоса, как констатировал факт, что вода мокрая. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Всегда. С каждой минутой.

Нико замолчал. Он не был мастером говорить о чувствах так же открыто. Его любовь выражалась в острых шутках, в том, что он всегда находил Дженсона в толпе, в том, что он делил с ним свои самые сокровенные мысли. Он любил его больше жизни. Больше всего на свете. Но иногда слова застревали у него в горле.

— Знаешь, — тихо сказал он, водя пальцем по пуговицам на свитере Дженсона. — Когда мы познакомились, я думал, что ты глупый. Такой... идеальный. Слишком красивый. Слишком добрый. Думал, что это маска.

— А сейчас? — Дженсон прижался щекой к его макушке.

— А сейчас я знаю, что ты просто дурак, — Нико усмехнулся, но тут же поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд был серьезным, глубоким, как океан. — Мой дурак. И я люблю тебя. Не знаю почему, но я готов убить за тебя.

Дженсон рассмеялся, тихо и раскатисто. Этот контраст между его мягкой, почти женственной внешностью и таким агрессивным, собственническим языком любви всегда восхищал его.

— Не надо никого убивать, — он погладил Нико по спине. — Просто будь рядом.

— Я и так рядом, — Нико снова положил голову ему на грудь, слушая ровный стук сердца. — Куда я денусь.

За окном дождь начал стихать, превращаясь в легкую морось. В комнате становилось сумеречно. Дженсон чувствовал, как дыхание Нико снова выравнивается, становится глубоким и спокойным. Он снова засыпал, согретый, успокоенный, чувствуя себя в безопасности в кольце рук Дженсона.

Дженсон лежал без движения, боясь пошевелиться. Он смотрел на светлые волосы, на тонкие пальцы, сжимающие ткань его свитера, и думал о том, как ему повезло. Он знал, что завтра снова будут лекции, зачеты, стресс и суета. Но это все было неважно. Важно было только это мгновение. Запах лаванды, тепло тела, звук дождя и чувство абсолютной, тотальной правильности происходящего.

Он поцеловал Нико в макушку, едва касаясь губами.

— Спи, — прошептал он. — Я придумаю, что мы будем есть на ужин. Что-нибудь без орехов. Обещаю.

И в этой тишине, в этом маленьком мире из двух человек, время, казалось, остановилось, чтобы дать им просто быть. Быть вместе. Быть собой. И это было самое красивое, что могло случиться с двумя людьми.