Знакомство

Дождь моросил, заставляя мокнуть Борменталеву голову. И сейчас, эту самую голову терзали невесёлые мысли. А ноющий от голода желудок пустился. Поглядывая на растущие в лужах круги от падающих капель, Иван Арнольдович шёл не сбавляя шагу. Эта прогулка тянулись последние несколько промозглых часов и было совершенно непонятно, есть ли шанс на её окончание в ближайшее время.

Мокнуший ныне под дождём, к великому сожалению, не поступил в желанный вуз. Тот, ради которого он приехал с почти пустыми карманами в совершенно незнакомый ему город. В Москве до этого ему бывать не приходилось. Юный "всего несколько дней как не гимназист" понадеялся, что для поступления ему будет достаточно одного ума и таланта. И, как стало известно, мечты его не нашли отражения в действительности. И теперь ему было совершенно неясно что делать дальше. Одновременно его съедали злость и горе. Иванушка не знал, на кого именно он так злится: на себя, Москву, приёмную комиссию? Или, быть может, на революционеров? Или, более того, на самого Императора, встречавшего людей движемых здравыми идеями – штыками и кровью, из-за которых, в свою очередь, повсеместно царил бардак и разруха. Гармидер, как сказала бы Борменталева матушка.

А может, всё дело было вовсе не в Иване, а во времени. С весны по всей стране митинговали, бастовали, кричали лозунги, сжигали бумаги и портреты. В провинции об этом лишь шептались, а тут — всё это стало вдруг так близко, будто утыкаясь в самое лицо. Да и как не сорваться, когда сама Москва будто бы сошла с ума со своими телеграммами, свистками и криками «Долой!». Иван Арнольдович хоть революционером то и не был, но тень от этих событий легла и на него. Всё будто бы расползалось по швам — и гимназии, и экзамены, и надежды.

Призадумавшись о революции, Иван, сам того не заметив, оказался по щиколотку в луже, такой глубокой, что ему показалось, что он в ней утонет. Выбравшись из этой самой лужи, Иванушка обнаружил, что ноги его промочены насквозь. Ничего хорошего это не сулило. Во первых, идти теперь будет куда менее приятно, вода в ботинках станет хлюпать. Во вторых, теперь он уж точно простынет, что было куда хуже первого.

Окончательно расстроенный такой безрадостной перспективой, Иван побрёл дальше, и неожиданно для самого себя оказался в первом попавшемся на дороге кабаке, пропивая свои последние деньги. Борменталь никогда не имел склонности к пагубным привычкам и зависимостям, напротив, он всегда считал себя ярым трезвенником, и за жизнь не держал ни единой сигареты во рту. Но сейчас, не зная куда деваться, последовал недостойному примеру трактирных забулдыг, с которыми ранее имел неудовольствие встречаться на малой родине. А теперь что? Сам, как эти, напивается, как самый отъявленный алкоголик. Но там, он, по крайней мере, согрелся, пускай ноги его высохнуть и не успели.

Спустя несколько часов, пьяный в усмерть Борменталь оказался выкинут настойчивым пинком прочь из кабака. Иван Арнольдович с дурости подрался с каким-то таким же пьяным в стельку, пролетарием. Ну как с дурости. Тот, стоит заметить, сам повёл себя до крайности недостойно. Иван не терпел антисемитизма, а тот позволил себе очень едкое высказывание. Как итог – весь в синяках, и, кажется, разбил нос. Но будучи пьяным он в этом уверен не был.

Исход у этого всего принеприятный: пьяный, без денег, без жилья, побитый, голодный, (потому как купить чего-нибудь помимо алкоголя он не удосужился) с мокрыми ногами и дурной головой. Уже не гимназист окончивший с отличием, а никому не нужный забулдыга. И забулдыга этот, шёл, вернее сказать, ковылял, пошатываясь. Будь у Ивана часы, (а он их, в драке, разбил) он бы знал, что времени было за пятый час утра. Все здравомыслящие люди в такое время спят, за исключением, разве что, таких же несчастных как наш Иванушка. До рассвета оставалось совсем немного, а Ивану Арнольдовичу по прежнему было некуда деваться. В состоянии опьянения он помнил о своём горе, но не мог вспомнить, о чём именно он горюет. Ни о чём особенно не думая, Борменталь искал, где бы ему приземлиться, потому как на лежание на асфальте он был не готов даже будучи слабо соображающим.

Себя он обнаружил, вернее сказать, его обнаружили, а не он себя, лежащим в развалочку в клумбе у какого-то дома. К номеру дома, Борменталь, несомненно, не присматривался, так, краем глаза увидел цифру четыре на конце. Клумба, впрочем, была отменная, такая, какой любая другая клумба позавидовала бы. Яркая, живописная даже, быть может. Ухоженная, явно следят за ней и не абы как, а поливают вовремя, удобряют. Замечательная, нечего сказать. Иван Арнольдович, быть может, так и подумал, несмотря на то, что помещаясь в ней, он придавливал всем весом ни в чём не повинные цветы. Так, Борменталь пролежал (проспал) до рассвета. А за ним его встретил невесёлый оклик строгого мужского голоса.

– Юноша, вы на кой чёрт в мою клумбу полезли? Это что за дивиации с утра пораньше?

Иван, пошатываясь, приподнялся опираясь на локти. Силуэт в его глазах мутнился и расплывался. Никак не собираясь в цельную картину.

– Сударь... Ни одной приличной лавки на всю Причистинку. Где мне ещё размещаться предлагаете? – тянул он относительно связно.

– Пьяный значит-с. Ну, пожалуй, это многое объясняет. – как бы сам для себя отметил незнакомец, – Я вам, молодой человек, ничего не предлагаю, я прошу слезть с моей клумбы. Вы мне все маки перетопчите.

– Маки значит-с, – глупо дразнился Борменталь, – Маки-макаки.

Незнакомец тяжело вздохнул, пряча лицо в ладони.

– Молодой человек, если вы сейчас же не скроитесь я позову швейцара. Я это и должен бы сделать, только вот, не хочу из-за вас человека поднимать в такую рань. – хмуро отчеканил незнакомый.

– Не топчу я ваши маки! У нас с ними идиллия, видите-ли. С чего вы вообще решили, что я человек? Быть может, я тоже мак.

– Господи, за что мне это наказание... – пробормотал в пол голоса владелец клумбы, – Совсем пьяный дурак попался.

– Какой ещё дурак? Никакой я не дурак, господин ма... маковник. Сами вы дурак. Я между прочим гимназию с отличием кончил. Разве может так дурак?

– У дураков бывают и по несколько высших образований... Почему я вообще спорю с пьяницей? Совсем голова кругом идёт, нечего в такую рань вставать...

– Грубиян вы, будете всех несчастных пьяницами звать – никто с вами иметь дела не захочет.

– Давайте я сам решу кого и как мне звать. И слезьте наконец с моих цветов!

– Да как вы не понимаете, я и сам цветок! – по-прежнему стоял на своём Иван.

– Дети – цветы жизни, говорили они мне. – раздражался господин, – Всё, терпение моё кончилось, я иду за Швейцаром. – и, в подтверждение своих слов он действительно направился внутрь дома.

– Да ладно, всё, слезаю я! Тьфу ты, дурной народ москвичи... цветов не ценят.

И Борменталь действительно слез, не без труда, конечно: цветы явно были не в восторге – и плюхнулся на земь, потому как прямо стоять на ногах у него не выходило.

Мужчина остановился, неспешно обернулся, и первым делом поглядел на пострадавшие маки, а затем кинулся к ним, чтобы оценить нанесённый ущерб.

– Ну что вы за человек такой! Ай, господи, несчастные цветы... – проговорил он наклонившись над клумбой.

Урон налицо. Некоторые из маков, оказавшихся под Иваном были поломаны пополам, другие только погнуты, третьи же были до того сплющены, что надежды на их выживание не было совершенно. Защитник маков протянул ладонь к одному из цветков, приподнимая ладонью один из накренившихся бутонов, но стоило ему убрать руку, как он тут же вновь упал, а затем, и вовсе оторвался от стебля. Растроенный маковник задумчиво пригладил распушившиеся усы. А вслед за тем чинно поглядел на Борменталя.

– Вы, молодой человек, испоганили мне все цветы! Вас в вашей гимназии не научили, что идёт вслед за порчей имущества? Или быть может, вас родители не воспитали как подобает? – взвинченный воскликнул он, а затем, опомнившись, вскинул руки, – На кой чёрт я пытаюсь что-то втолковать пьяному в стельку человеку?

– Нет, ну это уже насмехательство! – обидчиво, с развязностью утверждал Иван, – То, что я пьян, не означает, что я ничего не соображаю. И кроме того, это совершенно не значит, что вы можете мне в лицо говорить о характере моего воспитания. То, что я пьян, означает лишь то, что случилось у меня горе! И, стало быть, горе внушительное, иначе бы я пить не стал! Да будет вам известно, что мне не приходилось пить ничего спиртного до сих пор.

Противник пьянец в ответ издал короткий, усталый смешок, больше походивший на кашель.

– О, уж извините! – фальшиво расскаивался он, – Стало быть случилось что-то до того серьёзное, что это заставило вас таким отвратительным образом надругаться над моими цветами!

Иван махнул рукой, и вдруг неожиданно затих. Провёл ладонью по лицу.

– Я без понятия, что со мной случилось. – пробормотал он, – Я ведь зачем-то приехал...

Нежданно он встрепенулся.

– Императорский... Московский Университет. Медицинский факультет, ведь точно.

Пока он говорил это, его собеседник стоял наклонившись над маками, пытаясь исправить сие безобразие и мимоходом оценивая размер того счёта, что ему стоит выставить за нанесённый ущерб. Когда Борменталь умолк, тот не разгибая спины буркнул сурово, поправляя очки:

– Университет мне ваш хорошо известен.

Иванушка вдруг застыл, уставившись на цветы, а затем, в полсилы проговорил:

– Я... не поступил, – выдохнув после короткой паузы, он продолжил ещё тише, – Четыре года я корпел над учебниками. Четыре года, а теперь... – Борменталь умолк, на лице его не отражалось ни тени привычной дерзости или усмешки. Лишь мутное горе, и, быть может, стыд. – ...Мак. Вы простите меня. Цветы хорошие. Маки. Красные. Я на них смотрел и вдруг так тоскливо стало... Простите, что я их... Ну... – он развёл руками и, казалось, действительно не знал, как извиниться, – Я, право, не хотел. Это всё как-то само вышло.

По-прежнему-незнакомец выпрямился, некоторое время молча смотря на Борменталя, а затем отряхнул ладони и сказал сдержанно:

– Что-ж раз уж "простите" – простил. Но вы ведь понимаете, что цветов не воскресишь даже извинениями.

– Я бы вам заплатил, – негромко вставил Иван, потупившись, – Да, боюсь, у меня уже нечем... Всё, что было я... – он замялся, – Пропил в трактире. Не всё, конечно. Осталось пара медяков. До хлеба.

Маковник вскинул брови и поглядел на Борменталя с искренним изумлением.

– Прелестно, поступление сорвалось и сразу в запой. Прямая педагогическая закономерность.

Он склонил голову, словно размышляя и произнёс чуть мягче:

– Ну, если вы не окончательно криворукий, быть может, попробуете меня ассистировать? Я видите ли, хиррургией занимаюсь. И преподаю, между прочим, в том самом университете, что вас не принял. Брать в ассистенты юнца без должного образования, занятие, конечно, сомнительное. Но мало ли, вдруг вы и в правду не безнадёжен. Посмотрим.

Иванушка приподнял голову, хоть глаза его и стояли на мокром месте, впервые за ночь его взгляд прояснился.

– Ассистировать? Мне? Вы бы взяли?

– Не вас, а ваши руки, если они, конечно, растут откуда надо. – сухо отозвался Профессор (как Борменталь теперь узнал), а затем добавил, – И умеют что-то, кроме как перетерать мои маки.

В добавок он слегка хмыкнул, но без ехидства и махнул в сторону дома рукой.

– Пошли, пока я не передумал. Всё равно я уже никуда не успеваю. Вас, кстати, как по батюшке?

Иван на мгновенье задумался, вспоминая собственное имя.

– Иван Арнольдович, – вымолвил он, слегка кивая и добавил, – Борменталь.

– Будем знакомы, Филипп Филиппович Преображенский.