Зеркало
Е.Адессерман— Ты кто?
— Никто.
— Я не вижу тебя…
— Потому что меня нет…
— Я тебя слышу… выходи!
Она вываливается из зеркала, запинается о столик, ударяется локтем о раму. Из серых шорт торчат худые ноги, большой синяк на правом бедре — бурый с желтыми подтеками, под левой коленкой ещё один, чуть меньше — лиловый. Споткнулась, ойкнула, плюхнулась на пол рядом с диваном. Уперлась спиной в стену, обхватила руками острые колени, смотрит в окно. Рубаха криво застегнута и вся в краске.
Лицо опухшее, зареванное, в красных пятнах — почти моё лицо. Волосы растрепаны — торчат, лоб расчерчен морщинами, хмурится, кусает ногти.
— Ты кто? — разглядываю её. Кажется, немного брезгливо…
Поворачивается, смотрит прищурившись, кривит губы, всхлипывает:
— Опять двадцать пять? По новой этот же разговор? Серьёзно?
Голос писклявый, визгливый, и мне не нравится её тон, мне сводит скулы… Отворачиваюсь, ищу зажигалку, ставлю чайник, включаю вытяжку, закуриваю…
— Ну конечно, пассивно-агрессивный игнор, почему бы и нет? — снова всхлипнула.
Пытаюсь вспомнить, где и когда я её видела. Вспоминаю…
Снег — манная крупа, мелкий, колючий, вихрится. Сосны покачиваются над головой, роняют белые комья себе под ноги. Курю. Пальцы дрожат, как всегда, но внутри непривычно тихо — все голоса замолчали, мысли улеглись по углам, чувства все вышли с кровью, слезами, потом… пусто. Лицо уже почти высохло — в отражении стекла на веранде я вижу её.
— Ну, ура! Неужели! — она встала и демонстративно мне кланяется. — Я ваше одиночество, ваше высочество!
Смотрит на меня надменно. Я уже почти бешусь. Закуриваю снова. Она подходит ближе.
— Что зубы стиснула? Утомилась от дружков своих, которые тебе будни скрашивают? Утомилась всех спасать, беречь, чинить, лечить?
Берет мои сигареты, закуривает:
— Ты же всё знаешь! Каждый твой хищник тебя разлюбит однажды и каждый твой котик тебе надоест, или наоборот. Всё приходящее как волна… Ничто не реально, и любая иллюзия может быть воплощена. Ничего нет и есть что угодно… Ну, кроме того, о чём ты так страстно мечтаешь: понимания — нет.
Затихла, морщится какой-то своей мысли. Тянет слова, как резинку, полушёпотом:
— Я мо-гу придумать что у-год-но м-о-г-у придумать, ч-т-о у-г-о-д-н-о... А ты умеешь воплощать… Границ нет.
Меня бесит её менторский голос, будто она знает про меня лучше меня. Она выгибает спину, гнётся как ветка вправо и назад. А я чувствую, как во мне скрипят суставы, и еще больше злюсь.
* * *
Зеркало в черной раме отражает фрагменты гостиной. Низкий японский столик, на нем мирт в бетонном горшке, маленькое деревце, почти бонсай, угол дивана, серые и белые нити сплетены в тугую рогожку, кусок белой стены, фрагмент картины — след от мастихина на гранатовой крови.
Еще. В зеркале. Отражаюсь я. Поверхность дрожит, стекает ртутью. Зашагиваю.
Чувствую под стопами упругий, ворсистый мох, пружинит, щекочет пальцы. Я на поляне. Посреди. Холма. Холмы. Прямо. На горизонте подмигивают блеском снежные вершины гор. Горы. Солнце. Над головой. Внизу зеленые поля. Весна струится сиреневыми переливами по холмам — маральник цветет.
Вижу ее. Под деревом. Босая, платье длинное, по щиколотку, укутала в него колени, как в серую простыню. Смеется, машет рукой. Подхожу. Смотрит на меня с ухмылкой:
— Почему у тебя руки в крови?
— Корову разделывали. Сейчас ноябрь. Самайн.
— М… ну ладно. У меня сегодня весна! Смотри.
Она щелкнула пальцами, и бабочки собрались между нами в разноцветную тучку, сгруппировались в сердечко, в ромбик, в крестик, в корову, в ногу коровы, в череп.
Я смеюсь.
— Какое-то шоу бабочек-дронов! Ну что за абсурд?
Она морщится в ответ на мой смех. Замолкаю. Сажусь рядом под лиственницу. Подушка иголок шуршит и колет поясницу. Облокачиваюсь на ствол — шершавый. Еложу, устраиваюсь. Пахнет кислотой молодой хвои, терпкой сладостью от разноцветья, чистым холодным снегом с вершин.
— Давно не виделись. Как ты тут?
Она молчит. Вижу пожимает плечами.
— Неплохо. Сегодня вот весна... — взгляд отстраненный, задвинутый внутрь, голос глухой.
— Не хочешь вернуться? — шепчу с надеждой.
— Зачем?
— Потому что реальность там. А здесь зазеркалье!
— А ты уверена? Это ваш мир с мертвыми детишками, войнами за веру и землю, за право значить, велеть, вершить. Может, это у вас там абсурд и зазеркалье? Не задумывалась?
— Ох… — вздыхаю. — Каждый день думаю. Но увы…
Она хмурится и кусает ногти.
Я кладу руку на ее колено:
— Ты что тут? Бога ждешь? Так этого добра по ту сторону сколько хочешь: в каждом подъезде шаман-целитель, в каждом районе свой король, у каждого свой Бог, богов сейчас развелось, так что людей не видно становится.
— Нет уж! Не надо мне таких твоих богов и королей!
* * *
— Ну! Все! Доскакалась? Встать с дивана не можешь?
Она смотрит на меня с упреком. Как всегда всклокоченная, раскрасневшаяся. На её щеке серым карандашом для глаз нарисована молния.
— Опять ты?
— Опять я! И опять ты! И снова мы вместе! Какая досада! Ты — это я. Ничего нового, блядь!
Она фыркает. Плюхается на диван рядом со мной. Мне даже смотреть на нее стыдно.
Я шиплю:
— Что с тобой? Соберись! Ты выглядишь как городская сумасшедшая!
Она смотрит на меня тягучим, как карамель взглядом:
— Зато я живая! А ты полутруп.
Она бесит меня. Я отворачиваюсь.
Шепчу:
— Ты просто голос в моей голове. Один из.
Она вскакивает с дивана:
— Да! Да! Все и всё вокруг — это чьи-то голоса. Ничего нет. Ничего. Нет. Ты понимаешь? Ни-че-го. Всё иллюзия!
Она кричит, её голос скачет хрустальным звоном. Я закрываю голову подушкой. Вижу краем глаза, как она яростно топает, машет на меня рукой, и ее затягивает обратно в зеркало. Смотрю, как зеркальная плоскость дрожит, расходится волнами.
* * *
Пол переливается осколками, в них застряли фрагменты комнаты: красный торшер в углу, зеленый цветок на полке, рыжий комод, стены цвета яичной скорлупы — все они разлетелись яркими пятнами по ламинату. Зеркало разбилось.
Две фигуры. Одна стоит босыми стопами прямо на битом стекле, тонкие ножки торчат из-под мешковатого худи. Совсем еще девчонка, волосы всклокочены, лицо мокрое от слез, веки — как переспелые виноградины. Плечи сведены, руками будто цепями якоря удерживает свое хрупкое тельце от шторма.
Вторая выше и старше. Черные локоны затянуты в тугой хвост. Ногти, губы и стрелки на глазах горят красным. Шея длинная, ключицы острые, подбородок вскинут, спина прямая, плоский живот лоснится от масла и загара, выглядывает из под короткого топа.
Они о чем-то спорят, я не слышу их голоса. Смотрю немного сверху, словно я где-то внутри камеры видеонаблюдения, под потолком. Такие есть в каждом банковском отделении, следят пристально, как твои пальцы держатся за карточк. Мое внимание словно уносит, но я навожу фокус на две фигуры.
Различаю голоса. Низкий, продубленный табачным дымом. И тонкий, прерывистый, звонкий, как бусины, рассыпанные по мраморной лестнице.
Тонкий:
— Ты просто Трикстер. Провокация, надлом. Предлагаешь прогулку в ад?
Низкий:
— А кто ты? Антагонист витальности? Ха-ха. Жертвенный лев?
Какой несуразный спор. Мне хочется встряхнуть их обеих. Что-то ударило меня снизу. Я чувствую плоскость и сжимающую боль в моем центре и чуть ниже, она пульсирует, расходится, переходит выше, скачет, словно по ступенькам. Меня переполняет, распирает, растягивает. Выдох. Я дышу. Я чувствую позвоночник, ноги стоят на полу, под правой пяткой — зубастый край битого стекла. Девочка и женщина смотрят на меня.
Округлые, ярко-зеленые глаза и вторые с прищуром, подернутые серой дымкой. Две пары глаз с черным жгучим испугом, дрожащим внутри зрачка. Вглядываюсь. Что они видят? Кажется, в этот раз одно и то же. Меня?
Плащ цвета ржавой листвы. Фигура. Лица нет. Только жидкий мазут переливается под капюшоном. Я смотрю на свои руки и вижу кости: ладьевидную, полулунную, трехгранную, гороховидную, трапециевидную, крючковидную, много пястных костей и фаланги. Фаланги, сжимающие кости в кулаки. Мои руки — кости, стянутые резинками сухожилий. Я распахиваю накидку — скелет. К ребрам синими и красными проводами примотаны два ритмично раздувающихся мясных мешка, похожих на полиэтиленовые пакеты. Я дышу ими. Осколки на полу начинают вибрировать, комнату наполняет звон, словно гвозди падают на бетонную плитку.
* * *
Снег — манная крупа, мелкий, колючий, вихрится. Деревья роняют белые комья себе под ноги. В отражении стекла на веранде я вижу себя и ее за моим столом.
Она забралась на стул, обхватила руками колени, смотрит на меня, взгляд мягкий — как теплое сливочное масло:
— И ты не устала каждый день быть взрослой? Тебе не одиноко?
Пожимаю плечами и вздыхаю:
— Да, нет… Ну как… Всем одиноко, неотменимая модальность зримого. Экзистенциальное одиночество можно только слепой верой заткнуть. Ты же знаешь. Я так не умею.
— Ох, как же я ненавижу этот ваш претенциозный стоицизм. Тфу! — она подскакивает, кружится по комнате. — Может, это тебе надо повзрослеть? Не беги. Оглянись. Как ты не видишь, что это просто карусель, водоворот, спираль. Отпусти и живи.
Я смеюсь:
— Ох, дорогая! Я просто предлагаю чуть приспуститься по лестнице идеализма: ужаснуться, поплакать, похоронить несостоявшиеся мечты о прекрасном мире. Пусть катится! Все как-то сложится не по твоей воле и не по моей, и не по воле вовсе. Я не предлагаю играть в войну, я предлагаю просто снять розовые очки.
Она смотрит на меня хмуро, недоверчиво.
— Так мы об одном и том же?
— Ну да.
— Но твой мир в огне. Он разгорается.
— Ну да. И это тоже красиво. Вся красота растет из боли!
— А это кто сказал? — наклонила голову.
Я вижу, как в ней просыпается любопытство.