Зелёные

От длинных прямых волос до узких стоп, от гордого римского носа до острых колен, от воскресной шарлотки до щенячей любви к таксам. Я знаю её с самого своего рождения – наизусть. От А до Я, которые соединает мягкая и кроткая С.

И теперь моя старшая сестра Ася переезжает в Питер. Вместе со своим мужем Вадимом. Не то чтобы я на него злюсь, но отдавать Асю совсем не хочется.

Шелест коробок, жадно пожирающих горячо любимые вещи, стихает. Последние пару недель Ася всё тщательно упаковывала, перепаковывала и наконец доупаковала. Премерзкая скороговорка. Особенно, если знаешь, что твоя единственная сестра вдруг укатывает на машине из родного Екатеринбурга в другой часовой пояс. Почти в другую реальность.

И я впервые в жизни радуюсь своей слепоте, потому что она не даёт мне смотреть на пастбище картонных гробов в нашей комнате. Ну уж нет. Не хочется видеть, как Ася хоронит прежнюю жизнь. Нашу общую жизнь.

Знакомое шарканье тапками приближается к моей кровати. Матрас скрипит. Пахнет ванилью и домом – это Ася ложится рядом.

– Скоро от тебя будет пахнуть только ванилью, – гундошу я. Остаточный насморк после простуды камуфлирует мои сопли от слёз по переезду.

Ася или не понимает моего выпада, или решает его проигнорировать, так что просто крепко обнимает. Сползаю пониже и утыкаюсь подбородком ей в ключицу. Как в детстве. И хотя многие взрослые постоянно говорят, что я ещё ребёнок, мои тринадцать лет никак не напоминают то безоблачное время, когда Ася на ночь читала мне книжки, а утром отводила в школу.

Сейчас я уже слушаю аудиокниги про вампиров, сама добираюсь до школы с тростью, спокойно разогреваю еду на обед и три раза в неделю хожу в музыкалку на гитару. Пальцы без проблем отыскивают нужные лады и струны, и некоторые незнакомцы не сразу замечают мою незрячесть. Это мне нравится.

Не нравится мне запах картона, проевший комнату, и пустые полки, принадлежавшие Асе. Я даже стала чаще спотыкаться оттого, что квартира без её вещей изменилась до неузнаваемости, хотя вся мебель стоит на законных местах. Но что-то не так. Чего-то не хватает.

– Ты не кисни тут без меня, – мягкая, знакомая до миллиметров ладонь гладит по голове.

Ясно, чего.

– Мы будем приезжать, навещать вас, – Ася утешает меня тем сладким голосом, которым всегда произносят самые горькие слова. – А летом вы к нам приедете погостить. Будем гулять по Фонтанке, по Невскому, съездим в Петергоф, где-нибудь обязательно промокнем, поедим питерских пышек, посмотрим на развод мостов...

– Ещё б я это увидела, – бурчу скорее из вредности, чем из обиды. Меня вообще не задевают все эти обороты со словом «смотреть», но сейчас настроение цеплючее. Хочется разгрызть мир пополам, как хрупкую кость.

– Ну-ну, не гавкай, добермаша, – посмеиваясь, Ася треплет мои спутанные волосы.

Из-за своей бесконечной любви к собакам она давным-давно прозвала меня добермашей. Как каламбур. Потому что я Маша и по-пёсьи чувствительна к запахам. Но главный параметр прозвища – мой угрюмый вид.

Думая о собаках, по-щенячьи трусь щекой об Асю и спрашиваю:

– А вы хоть таксу там заведёте?

– Пока нет, – тяжёлый вздох хрипло скользит между молоточком и наковальней, отскакивая эхом от барабанной перепонки, – хозяйка не разрешает.

– Тогда я точно не понимаю, зачем вам уезжать!

Ну правда.

Ася смеётся, но как-то медленно и грустно. Потом берёт небольшой вдох (я чувствую его всей своей ушной раковиной, впечатанной ей в грудину) и обнадёженно:

– Зато потом переедем в свою квартиру и заведём.

– Как назовёте? – мой голос странно гудит и отражается от асиных рёбер.

– Катя. В честь Екатеринбурга.

– А если мальчик?

Молчание пристраивается на кровати вместе с нами. Я знаю, точно знаю, что сейчас мы обе усиленно думаем об одном и том же. Перекатываем на языке Е к а т е р и н б у р г по буквам, отбрасываем неуклюже-английское Тери, смеёмся с Катера, примеряем Борю и останавливаемся на...

– Йогурт.

– Йогурт!

Хором.

Потому что почти Йобург (хотя мама нам за такое даёт по губам).

Глупо хихикая с каламбура, я ощущаю себя той маленькой девочкой, которой Ася заплетала косички и пересказывала мультики. Становится ещё паршивее. Крепче хватаюсь за асины плечи и хлюпаю носом, оправдываясь перед самой собой, что это всего лишь насморк.

Снова замолкаем на какое-то время, стараясь не напороться на странное полуэхо. Квартира стала более глухой и менее уютной, стоило Асе собрать свои вещи. Это тоже меня дезориентирует, но хуже – расстраивает.

Нашу хлипкую тишину разгрызает телефонный звонок. Чарующий баритон Джо Дассена – это Асе. Мне на рингтон она давным-давно установила это дурацкое «кукла Маша, не плачь». Но я готова вытерпеть шёпот Рыжего ради задорного смеха Аси, которая до сих пор считает это остроумным.

Дёрнувшись от внезапного звонка, она выпутывается из моих цепких конечностей, и на кровати становится холодно и пусто. «Салют» доносится со стола. Шаркают тапки. Вскоре:

– Да, Вадь, слушаю.

Асин голос всегда становится каким-то необыкновенно другим и родным одновременно, когда она говорит с Вадимом. Таким я его не слышала никогда прежде: ни со мной, ни с родственниками, ни с предыдущими её парнями. Появился Вадик – и щёлкнуло. Как будто спало сто лет и пробудилось.

Поначалу я дико ревновала Асю, но к свадьбе успела повзрослеть и хоть немного утрясти невыносимые подростковые мозги. Так что теперь я честно не злюсь и не обижаюсь, даже на переезд – только падаю в бездну отчаяния. Ну, так. Слегка.

– Ага, всё упаковала, осталось только зубную щётку уложить и наобниматься с Машкой.

Голос Аси, летевший до этого в стену, на мгновение становится звонче, словно она повернулась в мою сторону. Как жаль, что я не могу видеть её тёплого взгляда зелёных глаз. Он же именно тёплый, наверное? В книгах так пишут.

По крайней мере, он всегда меня греет. Пробирает до костей.

– А ты как думаешь, – риторически, – конечно, грустит. Но она у меня очень сильная девочка.

Променяв неподвижность, сворачиваюсь клубком спутанных нервов. Носом в локоть – главное, не заплакать.

– Так что, в шесть? Не рано? – телефон бурчит мужским голосом, но я слишком занята концентрацией своей силы воли, чтобы разобрать слова. – Ну да, ты прав. Давай тогда. Да-да, в шесть утра у подъезда, поняла.

Ещё щепотка бурчания, смешок Аси, а напоследок – улыбчивое:

– И я тебя.

Гул положенной трубки. Через секунду матрас снова проминается под горстью тепла, длинных волос и грустных объятий.

Проглотив оскольчатое месиво из слёз тоски и умиления, я переворачиваюсь на другой бок и снова лежу на Асе. Чуть влажной щекой липну к её острым ключицам. Тонкая верёвочка от крестика елозит по моей коже, когда Ася немного меняет положение. Но рук она не отрывает.

Считаю до пяти, вдохнув поглубже. Нельзя скомкать слова с плачем. Посвистывая носом, тихо роняю:

– Он так тебя любит...

Ася отзывается поглаживанием по волосам и медленным кивком.

– А мне Дима (ну, который из музыкалки, на саксофоне играет) вчера сказал, что ему не нужна калека, – говорю ровно, почти не срываясь на всхлип. – И я вроде бы ему нравлюсь, но он не готов всю жизнь за мной ухаживать.

Плечи потрескивают под крепким объятием.

– Ему нужна нормальная. Вот как он сказал.

Я отчётливо помню вчерашний разговор в коридоре после сольфеджио. Сжимая трость, я слушала димин голос, который отражался противоестественно громким эхом в пустом коридоре. Стараясь не расплакаться или не дать ему пощёчины, я швырнула свои дурацкие слепые зрачки в пол и молчала. Ушла, не сказав ни слова. Спину поцарапало мятое «прости». А ведь мне так нравилось идти с ним за руку до дома. И я даже придумала, что нашего сына будут звать Лёша...

Ася взрывается:

– Сам он ненормальный! – её дыхание учащается и похрипывает под моей щекой. – Не слушай его, такой дурак тебя не заслуживает!

Утешенно усмехаюсь. Ася – моя стена. Ну как я без неё?..

– Выкинь этого Диму из головы, – она взбешённо продолжает. – Раз говорит такие идиотские слова, он совсем не твой человек!

– Ага, не мой, – соглашаюсь.

И начинаю хихикать. Побулькивая соплями и сотрясая всю кровать. Смех снежинками сыплется из меня, и Ася рискует быть погребена лавиной, если не присоединится к моей истерике.

– Ты чего ржёшь? – тычет под трясущиеся рёбра.

– Я слепая, а он – немой!

Шутка тупейшая. Но Ася аж всхрюкивает от смеха, и весь дом содрогается. Я ощущаю, как Асю трясёт, всеми суставами, хрящами и костями, которые хоть мимолётно касаются её тёплого тела.

Когда диафрагма устаёт и наша истерика унимается, я с грузным вздохом тяну:

– А мне он так нравился!.. – уже не скрывая досады. – Мне кажется, я его всё-таки люблю. И, знаешь, так – что готова умереть.

Ася ещё немного хихикает и сгребает мои плечи в охапку, утыкаясь улыбающимся ртом мне в волосы. Выдыхает:

– Нет, Маш, это всё, конечно, хорошо, но любовь должна быть такая, чтобы ради неё хотелось жить.

Последнее слово раскатисто вибрирует у меня на макушке. Даже чешется.

– А ты, – говорю уже тихо, – хочешь жить ради Вадика?

Отвечает Ася не сразу. Я успеваю услышать какое-то особенно быстрое сегодня тиканье настольных часов и сосчитать до семидесяти, по запаху печёных яблок понять, что мама готовит любимую асину шарлотку, и заплести маленькую косичку из длинных рассыпчатых волос. Наконец Ася заключает:

– Да.

– А ради меня? – еле слышно бормочу, наугад повернув голову в сторону асиного лица. Ориентируюсь по указателям ключиц.

В этот раз она отвечает молниеносно:

– Очень.

И огромная волна тепла заливает мне горло, нос, щёки и даже зрачки. Мои глупые, бесполезные рудименты. В этот момент даже они ощущают полыхание огня напротив, тлеющего в страдающих глазах.

Зелёных.

Когда я в детстве не понимала, что это один из цветов вроде красного или синего, я думала, что зелёный – это жжётся. Как спичка, обуглившаяся до пальцев. Это остро и пронзительно. Как резкий визг салюта. Это со всех сторон и прямо изнутри, из самой груди, в которой бьётся двойное сердце (за неё и за меня).

Зелёный – это только у Аси.

– Как выглядит зелёный? – спрашиваю, размазывая смятые буквы по нежной шее. Тёплая. Ася всегда тёплая.

В детстве мы часто играли в описания. Я называла предметы, а Ася мне тщательно объясняла, как они выглядят. И как бы она ни билась, я до сих пор не умею представлять облака.

– Как трава, или болото, или лягушки. Он какой-то склизкий, наверное, – Ася пожимает плечами и всем своим тоном выдаёт, как она равнодушна к траве, болотам и лягушкам.

– А мой зелёный, – возражаю, – как огонь.

Ася удивлённо хмыкает. Спрашивает, не ударилась ли я головой. Я довольно отнекиваюсь и скребу щёку (чешется, потому что отлежала на щекотных асиных волосах). Потом, выдержав минуту загадочного молчания, всё же поясняю:

– У тебя глаза зелёные. Ты, когда смотришь, меня обжигаешь. Случайно, наверно. Хотя я не знаю, может, ты нарочно. Я могу угадать твой взгляд, даже если ты на другом конце комнаты! – угрожаю, но Ася не верит и фыркает. – А ты не смейся! Я серьёзно, вообще-то. Вот ты когда с Вадиком говорила (что-то про зубную щётку), точно посмотрела, и я точно поняла, что ты смотришь. Это невозможно перепутать.

Ася снова фыркает, трясёт головой и крепче меня сжимает. Чувствую себя плюшевой игрушкой в её руках, самой-самой любимой.

– Как ты это понимаешь? – скорее риторически удивляется она. А я настаиваю.

– Я же говорю, мне тепло становится. Потому что у тебя зелёные глаза. Мне мама ещё в детстве всех вас описывала и всегда говорила про твои глаза, вот тогда-то я и поняла, отчего мне так тепло.

– Сказочница, – Ася по-доброму хмыкает.

Показав ей язык, я вывёртываюсь из объятий, чтобы освободить руки. Сантиметр за сантиметром веду пальцами от асиных ладоней – вверх. Ямка локтя – выше – сустав – выше – истошная вена на шее – выше – чуть квадратный подбородок – выше – ямка и гордый орлиный нос – ещё чуть-чуть и...

Глаза настолько горячие, что хочется отдёрнуть пальцы. Но я не сдаюсь. Мягко тычусь в закрытые веки, стараясь сильно не надавить.

Ася всё понимает, я знаю. Она покорно держит глаза закрытыми и гуляет яблоками под моими пальцами. Огонь перекатывается по подушечкам. Жарко.

– Наглядеться не могу, – заключаю грустно. – Может, не поедете никуда?

Молчит. Чуть часто дышит (я слышу) и слегка щекочет ресницами. Отнимаю вспотевшие руки от её лица и безвольно падаю обратно, в гнездо объятий. Становится так тоскливо, что даже, кажется, дождь усиливается, а запах шарлотки с кухни делает только горше. Точно знаю, что она будет слишком кислая. Не потому что яблоки такие, а потому что – прощальная.

– Обещай, – тихо-тихо произносит Ася, и её голос крадётся по рёбрам, – что продолжишь видеть сказки. И обязательно мне их расскажешь, когда будем сидеть у Невы и есть мороженое.

Чувствую щекой, как мокнет асино плечо.

– Только если оно будет клубничным, – так же тихо соглашаюсь.

– По рукам, – на третьем слоге голос трескается, и Ася резко умолкает.

Но меня не обманешь. Я слишком близко вжимаюсь в её дрожащее тело, чтобы не заметить слёз. Они у неё тоже горячие.

Вечер слипается, прямо как мы на кровати, в один вязкий комок. Ошпаривает суетой, мамиными вздохами, папиными шутками невпопад. Ночь ворочается на небе тяжёлыми осенними тучами, я плохо сплю и прислушиваюсь к каждой проезжающей машине. Как и бывает, той самой, роковой, я не услышала. Утро встречает воспалённым сном, и шорохи по комнате мутируют в шелест листьев в лесу, по которому я иду в этом самом – как будто кипящем – сне.

Где-то на окраине леса, отстукивая ритм по сухому сосновому стволу, я вдруг дёргаюсь от брызнувшего на щёки тепла. Чуть поднимаю лицо – туда, в высокие, недостижимые кроны.

Зелёные. Становится ещё теплее. И я наконец-то крепко засыпаю.