Здравствуйте, я ваша тетя

Я спонтанно пришел на закрытие театрального сезона в Волгоградском музыкальном театре. Я пришел словно журналист региональной газеты, пишущий о культуре. У меня с собой записывающее устройство, дешевые билеты и желание, уже требование к себе, написать текст о спектакле. Мешает ли мне кто-то и что-то так сделать? Поиграть в журналиста, при чем не просто журналиста, а регионального, что удивительным образом снижает планку ответственности с меня как автора.

Так, что мешает мне примерять разные жизни как одежду? На последней прочитанной мной лекции мы разбирали, что невозможно понять чужой опыт с помощью имитации, представляя себе что-то или подражая. Только испытав влюбленность, мы можем понять, что такое быть влюбленным, сколько ни читай книг, стихов, исследований – не поможет. Но вторая проблема опыта, мы сами не знаем кто мы, и что нам нравится (на дистанции). Нам больше подойдет Волгоград или Москва, город или деревня, иногда можно попробовать и то, и другое, и понять, что лучше. Но чаще всего нужно выбрать одно, изначально не зная, что действительно ждет. Нам просто недостаточно фантазии, чтобы представить насколько каждый выбор может сильно изменить нашу жизнь.

Имитация – отличный способ понять хотя бы примерно каково это.

Я сейчас нахожусь на спектакле. В принципе, сам азарт, рожденный за 600 рублей, позволяет использовать последнее место балкона как прибежище письма, заодно можно радоваться своей непонятно откуда взявшейся раскрепощенности. Конечно, мой маленький псевдоквазижуналистский эксперимент не сравнится с реальным опытом написания рецензии на спектакль. Но вот вопрос! А существуют ли еще институции подобного рода, есть ли еще читатель такого материала? Может давно есть только телерепортаж, рилс. Я подписан на журналистов и блогеров, но не видел там разборов, критического письма, только восторги и эмодзи.

Я все еще на спектакле, хоть и не особо слежу за сюжетом, но есть ощущение, что эта та самая история, которую каждый видел и слышал уже сотни раз при загрузке в себя культуры. Костюмы милые, декорации полубрехтовские, народ любит минимально брехтовский, я люблю чисто брехтовский. Кстати, об этом тоже рассказывал на лекции, правда, уже в соляной пещере. Брехт говорил, что театр не должен выдавать вымышленное за реальное, зрители пришли, актеры пришли, все знают куда и зачем, например, можно просто обозначить для сюжета нечто горой. И можно какую-то ужасную гору, убивающую людей, показать монструозно, и она будет своим видом передавать ужас. Что лучше передаст ужас: типичные театральные фотообои или раскуроченный трактор? «Правдивее» с точки зрения визуального подобия – первого, с точки зрения сущностного – второе.

Для меня отдельная радость смотреть спектакль заключается в том, что человек, который также импульсивно как и я загорелся идеей спектакля, и с которым мы смотрели закрывающую сезон «Пиковую даму» в том году, в этом также согласился, но перестал выходить на связь. Я не знаю, может быть, что-то с ним случилось, может быть, он просто перехотел и не стал мне об этом говорить. Но я сам, будучи в кроксах и майке, захотел прикоснуться к театру, и вот я тут. Даже когда я описываю ситуацию, я вижу, как это легко.

Но я знаю себя из прошлого, скромного и боящегося непонятно чего, но как будто всего, и знаю многих людей, боящихся всего нестандартного. И я вытравливаю этот голос в себе, непонятно чей (общества, а может кого-то конкретного), кто говорит, что билет в театр надо покупать заранее, выглядеть надо прилично, приходить за полчаса, а все спонтанное и идущее изнутри презирать. При чем мой бунт не подростковый. Подростковый бунт обычно таков: сделать ровно противоположное, и самый известный троп таков: вы приличны и глупы, мы тогда в тапках, но умны. И отсюда появляется эстетство, декаданс, увлечение темными философскими идеями, от Ницше и Шопенгауэра через Чорана и Сартра к Нику Ланду и Тимоти Мортону. Мое нынешнее состояние вообще другое, я не встаю в позу, я не радикально против все сильнее увядающего голоса в голове. Сейчас для меня этот спектакль как для иных – телевизор, что-то мелькает, но это просто повод посмотреть, послушать в паузах между идеями, насладиться общей атмосферой, отрешиться от мира, оставшегося снаружи. Снаружи театра у меня такую роль выполняет телефон, но проблема в том, что телефон в современную эпоху находится в режиме: «У меня на тебя есть особые планы», и в итоге пауза подменяется окончанием писательской сессии.

Вообще я нахожусь в каком-то мегакрутом положении, ближайшие люди сидят в рядах трех от меня, скрестив ноги, с ноутбуком на себе, я пишу, так еще привилегии белого мужчины никто не отменял. В моменте подумываю, научится писать вслепую, как будто это решит такое гигантское количество вопросов в письме, потому что сейчас на маке печатаю почти не глядя, но по-детски двумя указательными пальцами. Опыт похождения в театр одному с параллельным письмом – какое-то интроспективное путешествие в глубины себя. 

Этический вопрос № 1. Насколько для театра (в любом виде и лице) оскорбительно мое отношение к спектаклю как к фону? Шанс, что я прошел бы мимо и даже не знал бы о спектакле был сегодня высочайший. Мешать я никому никак не могу, я единственный зритель на последнем ряду. Печатается текст тихо. Актеры меня не видят (балкон им не виден со сцены). Так что мне кажется это нормальным. Если бы кто-то начал печатать свой текст у меня на лекции – я бы точно не был против. Кстати, это к вопросу о здоровой самооценке, раньше бы невнимательность слушателя я бы принял на свой счет. Что ж, растем.

*после вынужденной паузы*

Второй этический вопрос. Что делать в театре при пожарной тревоге? Я взял вещи и был у выхода примерно секунд через 30, в зале все просто смотрели по сторонам. Но что кроме угарного газа меня пугало в этот момент? Крокус. Там тоже была пожарная тревога, и сейчас в тревоге, смотря за каждый угол и ожидая увидеть таджика с автоматом, я думал, насколько экзистенциальная сейчас ситуация. У входа испуганные поднявшимся переполохом работники сказали, что сигнализация затупила. Я успел поговорить по пути назад с работником и другими зрителями, никто не подумал о терракте. Это удивительно. Но, видимо, мы боимся вещей, на которых росли. Когда тебе в школу звонит родственник и спрашивает все ли нормально и говорит не ездить в центр, а через несколько минут все уже обсуждают взорванный вокзал, и учебный процесс встает на паузу, то, видимо, уже всегда чувствуешь себя готовым к такому повороту событий.

Я вернулся назад, где все уже веселились, потому что каждая фраза актеров имела другой подтекст на фоне «покиньте помещение». «Осторожнее со словами, что говорят женщины» – женский голос «покиньте помещение»; «Мне точно нужно идти?» – «Покиньте помещение». Видимо, я действительно сильно полюбил жизнь, что так реагирую. С другой стороны, а что если спектакль просто гениальный и не отпускал зрителей, пока я, пишущий из себя тексты, был максимально отстранен от спектакля и придавал себе такой важный смысл. 

Спектакль докатился до антракта. Неожиданно, но если сидишь у входа, то все проходят рядом с тобой. И всем абсолютно все равно. Это какая-то великая истина, а если кому-то не все равно, он что, дебил? Пусть займется своей жизнью.

*после антракта*

Сходил в кофейню напротив театра. По-моему, я единственный, кто так сделал. С кайфом съел сэндвич и выпил фильтр. С балкона театра открывается прекрасный вид на театр. Но с летки кофейни открывается прекрасный вид на этот балкон и на скучившиеся там сотни людей. Люди не завидуют людям в чистом виде, они завидуют их положению. Насколько я помню в театре просто ужасный дорогой буфет. Я же ел свеженький сэндвич и вполне приемлемый кофе, по меркам обычной кофемашины в театре, это, конечно, внеземной кайф. Кстати, уже после спектакля встретил знакомых, которые были на балконе – они не видели меня в кофейне, но сказали, что все их мысли на балконе были об этой кофейне и как круто было бы туда сходить. Посоветовал им в будущем пренепременно так сделать.

Возвращаемся в зал. На фоне идет развязка спектакля, единственно возможная развязка. Раньше меня злила эта предсказуемость. Я не понимал особенность жанра, не поняла, что люди приходят не удивиться, а увидеть что-то знакомое, предсказуемое, что покажет, что мир на месте, что есть простые истины, и они в красивом месте, в красивых костюмах, самим можно красиво нарядиться. Понимая что мы смотрим миф, становится легко. Никто из зрителей древней Греции не удивлялся вести о том, что Эдип убил отца, никто не удивлялся, никто не удивлялся, что Медея убьет детей, что женщины захватили власть в «Иллистрате» (Аристофан – это уже Древний Рим). Удивлялись видя только если в первый раз в детстве, но тогда всему удивляешься, а став взрослыми, античные люди видели миф раз за разом, и он для них перерассказывался. Простенькие фильмы, спектакли, сериалы также реконструирует сегодняшний миф: любовь существует, дружба существует, зло будет наказано, улыбка лечит, молодость лучше старости, а лето лучшем чем зима. Миф – это нормально. Он помогает держать свое мировоззрение в каком-то подобии порядка. Но нужно заметить и честно сказать, что человеку наблюдательному (я думаю именно эта черта мешает жить попроще) такой миф не подходит, потому что становится заметно, жизнь вообще не такая.

Финал спектакля – добрый и приятный. Я рад, что могу порадоваться еще одной счастливой истории, насладиться финальной песней. Я становлюсь взрослее, и буйный утомляющий инфантилизм перестает быть определяющей меня чертой характера. Теперь я разрешаю себе быть тем, кем захочется, пробовать новое, а чаще всего старое, но просто забытое. Из недр себя достаю себя.