Завтрак
Кажется, уже утро. Я стою у детской кроватки, и, сквозь сонный морок, раскачиваюсь на ногах, в такт собственному убаюкивающему бормотанию.
Глубоко, в мягкой охапке пеленок и распашонок, что прижимаю к груди, где-то у самого сердца сипло вздыхает бледное личико, которое живым пятнышком недовольно хмурится в предрассветной, холодной пустоте.
Он дышит так слабенько, что приходится временами замирать и прислушиваться.
Все чаще вырывая меня из дремоты, крохотное тельце начинает извиваться, а вспотевшие ладошки снова и снова хватают воздух перед собой.
– Тише, сына, тише. Сейчас тебя мама накормит… – бормочу я, легонько поглаживая Зазнобу.
Я уже не помню тех славных дней, когда мы могли валяться в постели до обеда. Зазноба просыпаться не хочет и только улыбается во сне. Может, ей как раз снится сон о том, как она сладко выспалась и лениво потягивается в мягкой постели, щурясь полуденному солнышку в окошке в нашей старой квартирке.
Как будто с тех пор прошла целая вечность. Целый необъятный космос поместился бы в моей памяти между сегодняшним утром и тем прекрасным днем.
Мелкий в раздражении начинает сипло, почти беззвучно и оттого более жалобно хныкать. Я ненавижу себя за его осипший, полусонный, тихий плач – он мне так напоминает жалобное мяуканье.
Чертова весна, чертова простуда, чертовы вирусы… чертова беспомощность.
Единственное, что в моих силах – это продолжать будить жену.
– Вставай, родная. Пора кормить, – произношу я волшебные слова, снимающие с меня ответственность за благополучие малыша на ближайшие двенадцать часов.
Передав Малыша маме, я чувствую странное смятение из облегчения и вины.
Это смятение сопровождает меня в кочегарку – курю, проверяю уровень воды в котле, и натыкаюсь на собственное отражение в зеркале над раковиной: уставшие глаза, небритое и одутловатое лицо, просвечивающий через растянутую майку округлившийся живот, растянувшиеся на коже цветастые татуировки – следы бурной молодости, что смотрятся на мне сейчас немного нелепо – типичный семьянин.
Занятно, что я никогда не питал иллюзий по поводу семейной жизни, мол, всегда здоровые и розовощекие дети, что с рождения ходят на горшок и сами завязывают шнурки. И жена, что вечно в прекрасном расположении духа, покидает постель только для того, чтоб приготовить мне борщ. Нет, не было и в мыслях такого. Как любой, достаточно трезвомыслящий человек, я понимал, что семейная жизнь, прежде всего, создание собственного мира – огромная ответственность за благополучие близких.
Помните, как писал Джеймс Барри об отце Венди из книжки про Питера Пена: «Существуют всякие разновидности мужества, в частности, чтобы в первую очередь заботиться о других. Он не сражался на шпагах и не стрелял из пистолета, но он принес семье в жертву многие мечты. Он отложил их на потом».
Я понял и осознал эту ответственность, принял её, казалось бы, я был готов ко всему…
Но я ошибался… Никто не может быть готовым к этой безапелляционной и всепоглощающей любви к маленькому и беспомощному человечку. К этому граду чувств из нежности, жалости, обеспокоенности и самозабвенной привязанности… к диким угрызениям совести в ответ на его кашель, к сводящей с ума беспомощности и готовности загнать себе в грудь раскаленную арматуру, лишь бы только температура на градуснике была на пару градусов ниже.
Затушив сигарету, намыливаю лицо, ополаскиваю холодной водой, и меня пробирает приступ затяжного кашля, который я в спешке заглушаю первым, что попадется под руку.
– Гринуля, тебе нельзя болеть. Совсем нельзя. Ближайшие лет восемнадцать… как минимум, – кисло улыбаясь, хрипло бормочу себе и сплевываю сгустки слизи в раковину.
Приходит мысль, что я относился к родительским, точнее к отцовским чувствам, достаточно поверхностно. «Ну, и что в этом выдающегося...? – думал я, – Все любят детей. Что ж об этом орать-то на каждом углу?». Раз из раза вспоминая монолог Джорджа Карлина о взращенном культе поклонения ребенку, я откровенно считал чрезмерно ретивых родителей душевнобольными. Знаете, тех, кто с безумной искрой в глазах носятся за своими чумазыми, избалованными отпрысками по кафетериям, детским магазинам и частным клиникам, прощающих им любые шалости и закармливающие их до ожирения. Эти родители смотрят на других детей свысока, живо подмечая чужие косоглазие, сутулость или глупость, а порой они относятся к ним с опаской, как на угрозу любимому чаду: нечаянный удар палкой, переход улицы в неположенном месте, поедание сосулек, питье воды из лужи, поглаживание дворовых собак за компанию.
И я начинаю понимать, что делает нас, родителей, душевнобольными – страх… нет, не так, – безумный и всепоглощающий ужас. И ужас этот не за ребенка и его здоровье. Этот ужас перед той самой беспомощностью, ужас перед дикими угрызениями совести, ужас из жалости к самому себе. Признание того, что недолюбил, недоглядел, не уберег, сравнимо разве что с терзаниями перед самоубийством. От этого точно можно легко двинуться рассудком.
Наверное, поэтому я вспоминаю, что бормотал Мелкому в предрассветной темени:
«Сына… Все пройдет. Так будет не всегда: жар спадет, кашель вылечится. Поверь мне, я знаю. Потерпи, сына. Люди болеют, все рано или поздно через это проходят. Так закаляется организм. Тише-тише, сына. Это твои первые настоящие шаги в жизни: до этого ты только какал, кушал и спал, а теперь ты уже борешься, проявляешь стойкость, доказываешь свое право на жизнь. Потерпи, сына. Такова жизнь».
Тьфу ты! Уже 8.15, пора собираться на работу и хоть бы что пожевать. Зазноба, накормив и усыпив Мелкого, сама провалилась в сон. Будить её не хочется, и от этого поиски носков, чистой рубашки и ремня снова превращаются в холостяцкие археологические раскопки в шкафу. Завтрака на столе, соответственно, тоже нет. Ну что ж, делать нечего: между поисками второго подходящего носка и ремня урывками подбегаем к холодильнику и заталкиваем в рот ошметки колбасы и сыра, тут же, не прожевав, лакомимся пирогом с джемом и, морщась, сглатываем, запивая все молоком. На горячий кофе времени не остается.
В очередной раз корю себя за неорганизованность, и тут же утешаю себя тем, что любую мою организацию сразу же нарушает детский плач.
С грехом пополам одевшись, начинаю распихивать «нужности» по карманам: телефон в нагрудный карман пиджака, портмоне с документами – во внутренний, кошелек – в задний карман джинсов. Снова попробовал надеть часы – неудобно, непривычно, излишне, – снял. Как обычно, забыл воткнуть ручку в правый внутренний карман, повесил на шею наушники.
Мелкий у мамы под боком сквозь сон начинает хрипло покашливать. Усевшись с краю, даю ему ухватится за мой указательный палец – мне кажется, что ему так легче.
Сына, ты совсем скоро выздоровеешь, и тебе еще не раз придется доказывать свое право на жизнь… Но не бойся, ты справишься. Поверь мне.
Конечно, я мало что знаю в этой жизни. В ней много неоднозначного и сложного, но есть в жизни вещи, о которых твоему папке кое-что известно: о вещах, основополагающих в любые времена, как бы ты ни жил в будущем.
Всегда будет дружба и любовь, работа и творчество, познание и невежество, тяга к прекрасному и бунтарство вопреки здравому смыслу, споры с умниками и битвы с идиотами, одиночество и разочарование, радость и гордость, добро и зло, страх и смелость, преодоление себя и людской глупости. Все это тебе еще предстоит. Я уверен, не всегда ты будешь видеть между ними грань, но ты, главное, не бойся – ты справишься. Мы справимся. Я привел тебя в этот мир, поэтому я и должен научить тебя жить в нем достойно, не опускаясь до пошлости, невежества и алчности.
От размышлений меня отвлекла Зазноба. Она, в умилении, безмолвно улыбаясь, смотрела на нас.
– Мне пора… – поцеловав Мелкого в лоб, сказал я. Поднялся с кровати и вышел в прихожую.
Шлепая босыми ножками, за мной вышла Зазноба. Пока я одевал пальто и повязывал шарф, её большущие серо-голубые глаза выражали дикое нежелание отпускать меня на работу и оставаться наедине с больным малышом.
А, может, ну ее, нахер, эту работу? Возьму больничный да и посижу дома, чтоб только не чувствовать этой скребущей жалости, будто бросаю её на неприкрытую амбразуру.
– Не забудь вечером заглянуть в аптеку, – опережает меня Зазноба.
– Справишься?
– Куда я денусь с подводной лодки?
В очередной раз поражаюсь огромной стойкости в её маленьком сердечке.
Знаешь, Сына… все-таки кое-что в этой жизни ты знаешь лучше меня: Мама для тебя всегда будет Мамой, а вот для меня она, наверное, навсегда останется удивительной загадкой.
Поцеловав жену, вышел из дома. В поисках зажигалки, нащупал в кармане завалявшуюся ириску «Кис-Кис» и положил её в рот вместо сигареты. Это последнее, что я съел на завтрак.
BIG_Green