Зависть.

Книга возникла внезапно, слишком чужая, слишком своевременная, чтобы быть случайной. Блейз взял её в руки, и кожа отозвалась мгновенно: тепло скользнуло по ладоням, поднялось выше, осело под рёбрами тяжёлым, неприятно знакомым ощущением. Пергамент дышал, страницы едва слышно шелестели, будто перелистывались сами, узнавая своего хозяина.

Первый отблеск магического света ударил в глаза, как чужое превосходство, показанное слишком близко. Воздух вокруг потяжелел, стал вязким, и в этом удушливом мраке Блейз ощутил, как внутри него что-то откликается. Это были не страх и не удивление. Зависть. Чистая, оголённая, не прикрытая ни гордостью, ни иронией.

Она проснулась мгновенно — горячей волной, прошедшей по венам, добравшейся до кончиков пальцев, заставившей их слегка дрогнуть. Зависть текла в крови, как тёмное вино, насыщая каждую мысль, каждый вдох, каждый удар сердца. Она медленно проникала глубже, цепляясь за воспоминания о чужих успехах, о чужой силе, о том, что всегда находилось на расстоянии вытянутой руки и не принадлежало ему.

Тьма сомкнулась плотнее, и в ней возник силуэт — рога, улыбка, взгляд, в котором не было осуждения. Только знание.

— Живи с этим.

Слова не прозвучали — они впитались. Зависть поднялась выше, впилась в грудь, очерняя сердце, обволакивая его чёрными, липкими волокнами, стягивая до ровного, холодного ритма. В зеркальной глади страниц Блейз на мгновение увидел отражение, но не отвёл взгляд, когда заметил, как тень внутри него стала гуще, глубже, увереннее.

Когда всё исчезло, книга захлопнулась с глухим звуком, но тишина больше не была пустой. Зависть осталась. Она жила под кожей, в крови, в мыслях, терпеливая и ненасытная, медленно разъедая прежнего Блейза и создавая нового — того, кто больше никогда не сможет смотреть на чужое величие без желания забрать его себе.

Зависть больше не пряталась. Она жила в нём открыто, уверенно, как полноправный хозяин, и каждый раз отзывалась, стоило Блейзу оказаться рядом с тем, кто носил власть так, будто она принадлежала ему по праву рождения. Он видел это сразу — в том, как к чужому голосу прислушиваются, как паузы заполняются вниманием, как пространство подчиняется одному присутствию. И внутри поднималось знакомое, густое чувство, тянущееся от груди к горлу, медленно сжимающее пальцы.

Эта власть была чужой.

И именно поэтому — желанной.

Зависть разливалась по венам тяжёлым, тёмным током, обостряя зрение, делая каждую деталь почти болезненно чёткой. Блейз видел не силу — он видел трещины. Самодовольство, привычку к поклонению, уверенность в собственной неприкосновенности. Всё то, что со временем превращает власть в уязвимость. Его грех не требовал спешки.

Он завидовал ему с первой встречи.

Высокий мужчина с тяжёлым взглядом и голосом, от которого замолкали комнаты, сидел во главе стола так, будто мир изначально был выстроен под его осанку. Власть в нём не кричала — она дышала, медленно, уверенно, пропитывая пространство, заставляя остальных соглашаться ещё до того, как прозвучит приказ. Блейз чувствовал, как зависть поднимается в нём тёмной волной, обжигая изнутри.

Это должно было быть его место.

Этот взгляд.

Это молчаливое подчинение окружающих.

Зависть текла по венам густо, почти сладко, собираясь в кончиках пальцев, заставляя их сжиматься, словно они уже помнили, каково это — отнимать. Она вгрызалась в сердце, очерняя его, лишая сомнений, оставляя только ясное, хищное желание: забрать.

Он не действовал сразу. Зависть требовала не вспышки, а медленного наслаждения. Когда они остались наедине, в комнате без окон и свидетелей.

Каждое движение было выверено, каждое мгновение — растянуто до предела. Он наблюдал, как чужая уверенность трескается, вместе с костями, как власть, ещё недавно сиявшая в глазах, сменяется страхом и заливается кровью. Зависть ликовала, пульсируя в крови, разливаясь жаром по телу, требуя большего. Он позволял мужчине говорить, дышать, надеяться — и отнимал это снова и снова, пока голос не стал хриплым, а взгляд пустым.

Когда безжизненное тело перестало интересовать Блейза, ощутил, что зависть внутри него достигает своего апогея. Чёрные волокна в сознании сомкнулись, сердце билось ровно и тяжело, а кровь несла в себе не только адреналин, но и удовлетворение. Зависть была сыта. Власть больше не была чужой.

На следующий день его имя произносили иначе.

Тише. Со страхом. С уважением.

Мир подчинился — так же естественно, как подчинялся бы всегда. Блейз посмотрел в зеркало и увидел не отражение, а результат: тьма больше не пряталась, она жила в нём открыто, венами, сердцем, взглядом.

Зависть не уничтожила его.

Она возвела его на трон.

И если за власть нужно заплатить кровью, то Блейз Забини заплатит и он знает, чья это будет кровь.