Зависимость

Я стоял в своей маленькой ванной. В тесной, как гроб, комнатушке, где плитка давно потрескалась по углам, а зеркало покрылось мутными разводами, которые я не протирал. Мои руки сжимали края раковины с такой силой, что костяшки побелели, а в запястьях заныло. Я пытался остановить тремор, вжать пальцы в холодный, склизкий фарфор, словно он мог стать якорем в этом шторме, но дрожь шла откуда-то изнутри — из самого позвоночника.

Я избегал своего отражения последний месяц. Месяц, который растянулся в вечность. Но сейчас я заставил себя поднять глаза.

То, что смотрело на меня, не походило на человека. Впалые, будто выскобленные снаружи ложкой, щеки придавали лицу черепное выражение. Тёмные круги под глазами не исчезали, несмотря на то, что я спал по десять, а то и по двенадцать часов. Я спал, но не отдыхал. Мои глаза — эти мутные, потухшие коричневые ямы — смотрели в никуда. Мышцы, которыми я когда-то гордился, давно ушли, оставив после себя лишь тонкую, сухую кожу, натянутую на кости. Я напряг руку, и кожа на предплечье собралась складками, как старая перчатка. Волос тоже стало меньше. Я собирал их с подушки по утрам, смывал в слив душа, но уже перестал удивляться.

Я гнил. Заживо, медленно, с каждым днём. И я не мог обратить это сам. Не мог даже захотеть по-настоящему.

Я не принимал таблетки уже три дня. Три дня — это пустяк для обычного человека, но для меня каждый час был битвой. Я старался держаться как мог, цеплялся за стены, когда мир начинал плыть, кусал сухие, потрескавшиеся губы в кровь, чтобы не провалиться в бесконтрольную панику. Но уже не мог.

На узкой полке над раковиной, среди пустых блистеров и засохшей зубной пасты, лежал выбор. По правую сторону — таблетки. Белые, маленькие, безликие убийцы. К ним уже начинала вырабатываться толерантность, и я знал, что скоро стандартная доза перестанет притуплять тот ужас, что живёт у меня в голове. Скоро мне понадобится больше. Ещё больше. А потом ещё.

По левую сторону — револьвер. Старый, тяжёлый, с единственным патроном в барабане. Русская рулетка, которая вселяла в меня хоть какой-то страх. Странное дело — именно страх перед возможной смертью дарил мне надежду. Надежду, что я всё ещё жив. Что я ещё могу это закончить.

Я нервно метался взглядом по этим двум предметам, и в голове, как заезженная пластинка, крутились слова Линча. Он сказал их месяцев пять назад, в другой жизни, когда я ещё умел улыбаться.

— Я сам не в восторге от этой работы, Джон. — Я слышал его усталый, грустный голос, как будто он стоял рядом. Мой взгляд остановился на таблетках. — Но Генри — единственный шанс Земли на спасение. — Взгляд дёрнулся к револьверу, и в горле пересохло. — И нет, я не могу взять тебя к нам. Я работаю, чтобы ты мог не думать о фиолетовой земле и просто жить.

Жить. Какое громкое слово для того, что я делал сейчас.

Взгляд вернулся к таблеткам. Дрожащая рука, повинуюсь древнему, животному инстинкту самосохранения, потянулась к пачке. Пальцы, неуклюжие и ватные, пытались выдавить таблетки так, чтобы они не упали. Одна, вторая. Белые кружочки на грязной ладони. Моя рука дрожала так сильно, что маленькие спасательные круги подпрыгивали на коже.

На затылке натянулись волосы — кто-то взял меня за них, мягко, но жёстко, заставляя запрокинуть голову. В чужих руках точно останется пару кудрявых прядей. Мышцы шеи, застывшие в спазме последний час, прострелило острой, почти сладкой болью. Это то, что помогало мне вернуться. Вырваться из киселя паники и снова ощутить реальность. Холодную, липкую плитку под босыми ногами. Запах сырости и старой крови, въевшейся в затирку.

— Мы договаривались, помнишь? — Голос Егора был охрипшим, будто он сам только что кричал или плакал. Он звучал уставше, без прежней надежды. Я почувствовал его присутствие за спиной — тяжёлое, тёплое, почти звериное. Его измученные, потускневшие зелёные глаза я видел только краем зрения, но этого хватило, чтобы ощутить на себе весь груз его разочарования. Он смотрел на пачку, которую я уронил на пол. Белые крупинки рассыпались по грязному кафелю, как маленькие надгробия. — Три дня — далеко не твой рекорд. Ты должен держаться.

Должен. Это слово он говорил всё чаще. «Должен». Не «можешь», не «я верю в тебя», а холодное, долбящее по черепу «должен».

— Я уже не мог, Линч… — выдохнул я. Шептал, наверное, потому что собственного голоса почти не слышал. Он проваливался куда-то в вату, заполнившую горло. — Мне плохо… очень плохо…

— Я знаю. — Его вторая рука легла мне на талию, поглаживая. Но в этом поглаживании не было утешения. Оно было собственническим, изучающим. Он проверял, сколько веса я потерял на этот раз. И я знал, что он думает. Ему никогда не нравились худые. — И ты сам виноват в этом.

Он не спрашивал, а утверждал. И был прав.

— Помнишь способ, который мы недавно открыли?

Я помнил. Конечно, помнил. Чего моё тело уже давно не хотело — плоть отказывалась, засыпала, гасла. Но разум — больной, изголодавшийся по хоть какому-то контакту — до сих пор нуждался. Я не мог хотеть этого в привычном смысле. Я просто не мог сопротивляться.

Егор воспринял моё молчание как зелёный сигнал.

Он не спросил разрешения, не уточнил хочу ли я. Моё молчание стало его разрешением, как это бывало уже много раз.

Он грубо наклонил меня над раковиной, будто я мог сопротивляться. Мои ладони снова упёрлись в холодный фарфор, ногти заскребли по эмали. Всё ещё держа за волосы, он заставил меня смотреть на своё отражение — на этого чужого, гниющего человека с красными ободками глаз. Я не отворачивался. Он начинал прелюдию, но времени на неё уходило меньше с каждым разом. Раньше он пытался быть нежным. Пытался напомнить мне, что я — человек. Теперь он просто брал своё. Жёстко, быстро, почти равнодушно.

А я молчал.

Не знал, что точно ощущаю. Отвращения не было. Не было и согласия. Была лишь пустота — звенящая, бездонная, как колодец, в который я смотрел уже который месяц. И на самом дне этого колодца, там, куда не доставал свет, тлела отдалённая, почти больная радость. Радость от того, что Егор не бросил меня до сих пор.

Несмотря на мою зависимость. Несмотря на то, что я превратился в тряпку. Несмотря на изнуряющую работу на Генри, которая высасывала из него последние силы. Он остался. Он был здесь. Он делал мне больно, но он был здесь. И этой, вывернутой наизнанку логики мне хватало, чтобы не провалиться в яму отчаяния окончательно.

Позже Егор сидел на диване за дверью. Я слышал, как он зажигал сигарету, как шуршал зажигалкой. Повезло, что Дейл уже давно съехал к своей новой девушке. Мы могли заниматься сексом где и сколько угодно. Никто бы не услышал моих стонов. Никто бы не увидел моих слёз. Никто бы не задал неудобных вопросов.

Я смотрел на своё новое отражение.

В мутном зеркале стоял незнакомец. На серой, почти мёртвой коже алели засосы — бордовые, с чёткими краями, похожие на следы от ожогов. На плече, на ключице, на шее — везде, где он успел оставить метки. Укусы, от которых ныла каждая клетка. Они будут болеть ещё долго. Напоминать мне о том, что я кому-то нужен. Даже если эта «нужность» пахнет пеплом и потом.

— Ты жестокий… — прошептал я, не веря собственному голосу. Я попытался дотронуться пальцами до укуса на плече. Кожа под подушечками горела, пульсировала. Я не знал, болит это от раны или от стыда.

— Чего? — Егор заглянул в ванную, оперевшись плечом о дверной косяк. От него воняло сигаретами — дешёвым табаком, который он сам запрещал мне курить. «Ты не можешь сменить одну зависимость на другую», — говорил он тогда, и в его голосе звучала забота. Сейчас он просто курил. И не предлагал мне.

— После работы на Генри… — Я смотрел на него через зеркало, пытаясь придать голосу твёрдость. Не получилось. Получился хриплый, надтреснутый звук, полный горечи. — Ты стал жесток ко мне.

— А после начала зависимости от транков ты стал тряпкой. — Он вошёл в ванную полностью, заполнив собой всё пространство, затянувшись. Он больше не был тем мягким, заботливым парнем, которого я полюбил. Его черты заострились, в глазах появилась та же сталь, что и у Генри. Он даже усмехался похоже — одним уголком губ, холодно и устало. — Так и будем обмениваться фактами?

Я замолчал. Он был прав. И это было хуже всего.

Перевёл взгляд на своё отражение. На это мерзкое, гниющее существо, которое когда-то называло себя человеком. Существо, которое продало себя за белые крупицы покоя. Существо, которое позволяло себя использовать, лишь бы не остаться одному.

— Ты всё ещё любишь меня?

Вопрос вырвался сам. Тот самый, который нельзя задавать, если не готов услышать ответ. Но я был готов ко всему, кроме лжи.

— Если бы не любил, не возился бы с тобой. — Его голос был спокойным, ровным. В нём не осталось прежней теплоты — той, что согревала меня годами ранее. Теперь его слова были резкими, грубыми, рублеными. Он всё больше походил на Генри. И эта мысль застревала в горле острым осколком.

— Неужели всё никогда не будет… Как прежде? — Я почти умолял. Я ненавидел себя за эту ноту в голосе, за эту детскую, глупую надежду.

— Нет. — Он подошёл ближе и обнял меня за талию. Я чувствовал его грудь за своей спиной, его дыхание на затылке. Но в этом объятии не было ни грамма нежности. Оно было актом собственности, маркировкой территории. Он не прижимал меня к себе — он удерживал. — Мы оба уже давно сломаны. Сломаны так, что не починить. Нам остаётся только выживать вместе.

Выживать вместе.

Я закрыл глаза. В темноте под веками пульсировала тупая, ноющая боль. Я чувствовал его руки на своей талии, его запах, его усталость.

Меня это устраивало.