Заурбек Цугаев «Отрывок из будущего интервью» | Zaurbek Tsugaev “Excerpt From a Future Interview”
Наследие: Чеченские войны
Метод: поиск инструментов вербализации травматического опыта
Территория: Чеченская Республика
В кадре — житель города будущего, в котором все до единого счастливы. Его слова о беззаботной и радостной жизни постоянно подтачиваются упоминанием о некоем неясном и хронологически отдаленном Событии. Воспоминания о нем незримо присутствуют и настигают персонажа в распаде грамматики: в алекситимии, синтаксическом абсансе, будто парализованных тревогой речевых зазорах и зияниях, паузах и многоточиях. Медлительность и отрывочность речи утягивает нас в спотыкающееся повествование.
Возможно, персонажу психологически трудно говорить о Событии или он не может высказаться о нем из-за какого-то негласного запрета? Может быть, герой не может произнести конкретную правду о нем, или подобрать нужные слова? Притворяется ли он или же пытается вытеснить свой опыт, говоря о счастливом настоящем?
Травма подчас подрывает способность человека осознать ее и рассказать о ней. Метафорой этого распада речи, а точнее ее невозможности в видео становится несуществующий, придуманный и потому непонятный для зрителя язык, смысл которого можно уловить лишь с помощью субтитров и зацепок из универсальных слов, общих для любого этнолекта. Нас не покидает подозрение, что субтитры не всегда отражают речь персонажа: где-то они короче длительности фразы, и кажется, что мы никогда не будем способны понять героя до конца.
Заурбек Цугаев не стремится создать визуальные протезы: иконография События слишком сильная, слишком суггестивная и априорно создает разрыв между эстетикой — сбивающей с ног визуальной образностью — и этикой — глубиной произошедшего горя («Моя радость — это часами гуляя по городу ни разу не услышать воя сирены...»). Да и любая визуальная документация События (фотографическая или кинематографическая) априорно недостаточна: она не позволяет нам в полной мере приблизиться к реальному опыту. Поэтому художник делает ставку на документальное свидетельство. Устное свидетельство, которое единственно может передать опыт Катастрофы. Но видео демонстрирует это бессилие высказывания: персонаж останавливается, подбирает слова, пытается справиться со своим сковывающим речь эмоциональным состоянием. В этих кавернах и аберрациях фраз и скрыто подлинное высказывание — недостижимость вербализации культурной и персональной травмы. Опыт, который невозможно до конца описать и концептуализировать. Тем не менее, репрезентация провалов и умолчаний, означающих насильственное стирание субъектности, сама может стать соединительной тканью, сшивающей различные сообщества памяти.
Персонажу, погруженному в посттравматическое стрессовое расстройство, и лишенному возможности проговорить свой болезненный опыт, сложно поверить в то, что все может быть хорошо. Сложно поверить в возможность счастья. К концу видео зрителю может показаться, что перед нами, возможно, портрет художника в старости.
Heritage: Chechen Wars
Method: finding tools to verbalize traumatic experiences
Territory: Chechen Republic
The film shows a resident of a city of the future, where every single person is happy. His words about a carefree and joyful life are constantly undermined by references to some obscure and chronologically distant Event. The recollections of it are invisibly present, catching up with the character through the disintegration of his grammar: the syntactic absences, the gaps in his speech, the pauses and ellipses, paralyzed by anxiety. The slowness and disconnectedness of his speech pulls us into a stumbling narrative.
Perhaps the character finds it psychologically difficult to talk about the Event, or is he unable to talk about it because of some unspoken taboo? Could it be that the character cannot speak specific truths about it, or find the right words, but is only able to use speech patterns? Is he pretending, or is he trying to displace his experience by talking about the happy present?
The metaphor for this disintegration of speech, or rather its impossibility, is a non-existent and therefore incomprehensible language, the meaning of which can only be grasped through subtitles and clues of universal words common to any ethnolect. We cannot help suspecting that subtitles do not always reflect the character’s speech: sometimes the titles are shorter than the length of the phrase, and it seems that we will never be able to fully understand the character.
Zaurbek Tsugaev does not strive to create visual prostheses: the iconography of the Event is too strong, too manipulative, too suggestive, and a priori creates a gap between aesthetics (striking visual imagery) and ethics (the depth of the evil that occurred). “My joy is walking for hours through the city without hearing a siren blaring once...” Moreover, any visual documentation of the Event (photographic or cinematographic) is by default doomed to failure; it would not allow us to approach the real experience. This is why the artist relies on documentary evidence, the verbal testimony, which is the only way to convey the experience of the Catastrophe. The film demonstrates this powerlessness of expression: the character stops, minces his words, tries to cope with the emotional state restraining his speech. In these caverns and deflective phrases lies the true statement: the inaccessibility of the verbalization of cultural and personal trauma. The experience that cannot be described or conceptualized. Nevertheless, the representation of failures and silences, which signify the forcible erasure of subjectivity, can itself become a connective tissue that stitches together different communities of memory.
The character is immersed in post-traumatic stress disorder and deprived of the opportunity to talk through the painful experience; he finds it difficult to believe that all can be well. It’s hard for him to believe in the possibility of happiness. By the end of the video, it may seem to the viewer that we may be facing a portrait of the artist in old age.
