Затмеващий солнце

Казуха никогда не встречал людей, способных затмить само солнце.

Небеса над Инадзумой — искусное переплетение молний и страданий; траурная вуаль, из-под власти которой удавалось сбежать лишь избранным. Казуха не избранный — самый обыкновенный счастливчик, заплативший жизнью друга за возможность сбежать под парус «Алькора».

С тех пор его солнце — свобода, воплощенная в отсутствии запретов, ограничений и проклятой Охотой. Лишь бескрайний океан и величественный Ли Юэ; лишь размеренный и утопающий в терпком вине Мондшдадт; лишь грациозный и существующий наперекор всему Фонтейн; лишь противоречивый Сумеру, состоящий из утопающий под вечными песками тропиками.

И ко всему этому Казуха не боится прикоснуться. Впервые в жизни. 

Вот только там — в Сумеру, где мудрость — во главе всего, — он наконец-то встречает человека, для которого солнечное затмение — давно наскучившая игрушка.

Казуха смотрит: струящиеся голубые одежды — безоблачное небо, широкополая шляпа — истинное обличие коварной Луны, золотое перо на груди — символ принадлежности к Сёгуну.

Но никакого страха нет — лишь восхищение, которое невозможно выразить на бумаге — не найдется подходящих слов. Казуха очарован — очарован цепким взглядом, где за темно-синей ширмой прячется обещание — едкое и мрачное обещание всего: и возвращение гроз над Инадзумой, и смертельное ценами, и ответы на все когда-либо существующие вопросы. Каэдэхара думает — приходит к выводу, что такие глаза встречаются лишь у опытных путешественников; у тех, чья жизнь исчисляется не годами, а десятилетиями — нет, столетиями.

Этот человек — сосредоточение всех только существующих противоречий: свободный путешественник, скованный золотом на груди и временем; гордец, скрывающий за пренебрежительным взглядом многовековую печаль и разочарование; ученый, прячущий от Академии истину. Только такой, наверное, и мог затмить солнце — пойти наперекор судьбе — наперекор Селестии.

Тогда Казуха не решился подойти — предпочел раствориться в тени наступающего вечера. Раствориться и не заметить обращенный в его сторону цепкий темно-синий взгляд.

Но их пути вновь пересекаются.

— Ты мне кого-то напоминаешь, — первое, что бросает незнакомец — тот-кто-затмит-само-солнце-если-захочет — знакомый Путешественника.

— Возможно, когда-то на своем пути ты повстречал кого-то из моих предшественников, — мягко улыбается Казуха.

— Я выгляжу настолько старым?

— Нет, но вот твои глаза — да.

— «Глаза — это зеркало души»? — ухмылка — оскал разъяренного хищника не иначе.

— Да, — соглашается. — Они выдают опытного путешественника. Странника, если позволишь так себя назвать.

Губы чуть дергаются — ухмылка меняется; незаметно для окружающих, но весьма явственно — для Казухи. Перед ним все такой же хищник, но яростью здесь и не пахнет — только эгоистичным желанием поиграть.

 — Как мило. Ты только что назвал мое имя.

— «Странник»? Тебе подходит, — это действительно правда: в последний раз Казуха врал в далеком детстве — быстро выяснил, на что способна ложь в устах что новичка, что мастера.

— Не начнешь спрашивать, почему такое имя, если оно больше похоже на прозвище?

— Если ты сам захочешь поделиться этим, — ухмылка Казухи — зеркальное отражение ухмылки напротив.

Странник молчит — взгляд его устремлен в даль; проходит сквозь собеседника и вновь фокусируется на нем.

— Скучная история, — тянет отвратительно насмешливо; Казуха улавливает тонко завуалированное предупреждение. — В ней нет ничего интересного.

 — Интерес — понятие обобщенное, разве нет? — смеется — мягко, будто материнская колыбель, — Казуха. — Творца интересует все, что может вдохновить его.

— Считаешь себя творцом? Не слишком ли это высокомерно?

— Творцом может стать каждым, главное — любовь ко всему новому. Странники, как мы с тобой, такие же творцы: мы исследуем этот мир, узнаем новое и делимся этим новым с другими.

— С чего ты взял, что я собираюсь с кем-то делиться чем-то новым? Люди меня не интересуют.

— Я знаком с твоими научными работами по Татарасуне, — неловкость признания прячется под улыбкой, — в Инадзуме они пользуются… определенным успехом.

— Дай угадаю: историческое сообщество Инадзумы, если оно вообще есть, давится возмущенными комментариями и требует уничтожить мои работы, пока какой-нибудь особо впечатлительный сумерский ученый не возвеличит их в ранг «абсолютной истины»?

На лице Странника — озорство, перемешанное с недовольством и иронией.

— Ты интересный, — хмыкает он.

— Значит, мы сможем продолжить наше общение, — мягко намекает Казуха, наклоняясь, — чувствует запах чего-то горького — может быть, кофе? — Интересные люди должны держаться вместе.

Ответ ему — приподнятая бровь и молчание — своеобразный знак, что Казуха делает все правильно. Ему кажется, что где-то — интересно, где? — он слышал про этого таинственного странника — как иронично, не правда ли? — в голубых одеждах, но густой туман — почему он стал звенящей пустотой? — мешает вспомнить.

Они расходятся — встречаются вновь, но уже в других декорациях. Обсуждают традиционную инадзумскую поэзию, а после — мастерство школ Райдэн Гокадэн — познания Странника вызывают искреннее удивление.

Обычный человек давно восхитился бы, но Казуха молчит — помнит наставление Путешественника до мельчайших интонаций.

«В прошлом, — шепот тихий — даже ветер не способен подхватить его, чтобы донести до адресата, — он совершил множество ошибок, о которых помню лишь я. Не строй воздушных замков — не пытайся узнать истину, пока он сам не расскажет».

И Казуха клянется — терпеливо ждет; благо, терпения у него полным-полно — годы написания хокку и медитаций не прошли бесследно. Мастерски уводит разговор всякий раз, когда с губ грозится сорваться вопрос «Кто ты?», — Странник молчаливо позволяет перехватывать инициативу.
Ему и самому интересно, когда их игра — игра свергнутого (дважды) божества и смертного — станет чем-то большим.