«Застава Ильича»: контрреволюция в советском кино

Фильм повествует о буднях трёх молодых рабочих, принадлежащих поколению «шестидесятников»: Сергей Журавлев, Николай Фокин, Слава Костиков. В центре внимания киноповести — взаимоотношения Сергея и Ани, дочери обеспеченных родителей. Несмотря на общественный фон сюжета (первомайский парад, прогулки по Москве, вечер поэзии), все герои заняты своим маленьким миром: отношения, друзья, семья.

Каждый в своих мыслях, каждый чем-то встревожен, каждый печётся о смысле своей жизни. Именно своей жизни, а не жизни общества: никто на деле не думает о строительстве социализма, о делах страны. Если и мелькают подобные намерения, то только на уровне слов.

Основные сюжетные линии фильма: демобилизация Сергея из армии; семейные драмы Славы; первомайский парад в Москве; диалог Сергея с отцом Ани (крупным чиновником); душевные переживания Николая; спор Сергея с золотой молодежью; сон Сергея, в котором он беседует с погибшим отцом-фронтовиком; смена караула у Мавзолея Ленина. Что можно сказать о подноготной этих пёстрых сюжетных линий?

В декомпозиции художественного произведения мы, марксисты, не берём форму обособленно от всего остального: для нас неотделимы друг от друга идея, смысл, содержание и форма произведения. Ключевым же мы полагаем идею фильма. Идея даёт нам понять, зачем эта картина была снята и какую мысль хотел донести автор.

Так вот, с точки зрения идеи художественного произведения, «Застава Ильича» выделяется на фоне остальных фильмов «оттепели» бóльшей прямолинейностью, где без околичностей с вами разговаривает шестидесятник-контрреволюционер. 

Идея фильма — это хрущёвская иллюзия свободы, иллюзия того, что вот теперь-то мы вернулись к чистым идеалам революции после страшной эпохи культа личности, и теперь-то будем «жить по-ленински, работать по-ленински».

Этой идее служит абсолютно всё в фильме. Кульминационным моментом является вечер поэзии в Политехническом музее, который посещают главные герои. На нём выступили со своими романтическими стихами глашатаи эпохи — Евтушенко, Рождественский, Ахмадулина, Вознесенский, Окуджава и другие.

Сейчас-то мы знаем, что все они были типичными конъюнктурщиками и мещанскими интеллигентами. Однако в ту пору они удачно приспособились к борьбе против «культа личности», став популярными по всей стране и обманув многомиллионный советский пролетариат своей лживой «гражданской позицией».

Так, автор антисталинского пасквиля «Наследники Сталина» Евтушенко писал в те годы:

«Если мы коммунизм построить хотим, трепачи на трибунах не требуются. Коммунизм для меня — самый высший интим, а о самом интимном не треплются». 

Всего через каких-то 20–30 лет этот рифмоплёт станет глашатаем перестройки и эмигрирует в Штаты. Это лишь один из примеров лицемерия поэтов-шестидесятников. Можно долго говорить, например, о том, как поэты-шестидесятники требовали в 1993 году запрета коммунистических партий, но это — совсем другой разговор…

Формально в сцене поэтического вечера всё оригинально — действительно, не часто можно встретить удачное совмещение художественной и документальной съемки не во вред художественному элементу. К слову, инициатором этой сцены была тогдашняя министр культуры, буржуазная контрреволюционерка Екатерина Фурцева.

Посмотрите фильм, и вы заметите, что и на поэтическом вечере, и во всём фильме нас сопровождают голые абстракции. Абстракции — это очень удобный инструмент буржуазного искусства, отупляющий классовый взор зрителя. В абстракциях мысли и идеи даются безотносительно людей, они даются «в общем и целом».

Так и здесь: например, на диспуте со сволочами из золотой молодёжи главный герой Сергей на вопрос «к чему можно серьёзно относиться в жизни?» отвечает:

«Я серьёзно отношусь к революции, к песне «Интернационал», к тридцать седьмому году, к войне, к солдатам…». 

При просмотре этого фрагмента накалённая обстановка и актёрская игра заставляют верить ему. Но при холодном взгляде проясняется следующее.

Во-первых, нам ничего толком не говорят про 1937 год: что это было, зачем это было, для чего и против кого это было? 1937 год лишён здесь какой-либо конкретики. Лишь общие слова дают понять, что да, был такой год, когда репрессировали людей, когда было страшно.

Это — полуправда, которая, как известно, хуже любой лжи. Эта полуправда, идущая вместе с молчанием, через 20 лет породила неимоверную ложь о репрессиях и так называемом «Большом терроре».

Во-вторых, заметьте, как в этой фразе шестидесятника упущены, например, период реконструкции, индустриализация и коллективизация, культурная революция, новая конституция, первая послевоенная пятилетка, где без упоминания ведущей роли сталинского ЦК не обойтись. Как будто всего этого не было! Удобно!

Наконец, смена караула у Мавзолея Ленина в конце фильма — это пример очень удачного символизма, где без слов шестидесятники нам говорят: дальше действовать будем мы!

Действительно, дальше действовали именно они. Смена караула как бы намекает нам на то, что мелкая буржуазия сменила пролетариат у власти, и идеологически эта мелкая буржуазия оформилась как шестидесятники.

Нам смехотворно читать про то, как шестидесятники ругались с высшими партийными буржуями. Ещё смешнее, когда шестидесятники вроде А. Вознесенского описывают, как их не любил Хрущёв: прямо-таки романтичные социалисты борются со стариками-бюрократами!

А работали ведь они все на одну цель — уничтожение коммунизма и омещанивание людей. Хоть и ушла эпоха оттепели и пришло брежневское уныние, шестидесятники (безусловно, талантливые) продолжали контрреволюцию в советском кино вплоть до 1991 года.

В эпизоде, где во сне Сергей беседует с погибшим отцом-фронтовиком, последний, как коммунист, говорит перед уходом:

«Я завещаю тебе Родину, и моя совесть чиста перед тобой!».

По итогу же завещанная коммунистом Родина была уничтожена не без участия тех самых шестидесятников. Часть из них искренне верила в итоги ХХ съезда, другая же сознательно уничтожала СССР. Впрочем, результат один, и нет разницы, кто каких намерений придерживался в этой большой контрреволюции.

Решительных коммунистов из интеллигенции, вроде Алексея Разлацкого, было крайне мало.

Единственный голосок пролетарской идеи в фильме — это отзыв солдата Советской Армии на поэтическом вечере, где тот критически отозвался о поэтах:

«Что-то их гнетёт, мало хорошего!».

И он абсолютно прав. Он, как член многомиллионной армии трудящихся, требует, чтобы всё хорошее, происходящее в жизни, находило место и в поэзии. Но вместо этого — уныние и тоска...

Итак, опуская «глубокие, интеллектуальные» диалоги и красивые сцены, что остаётся?

Трое рабочих главных героев работают рутинно, для них труд не является чем-то созидательным. Их коллективы не внушают чувства коллективизма. Золотая молодёжь беззаботно развлекается в столице. У молодёжи горят глаза, но неясно направление их движения. Поэты собирают залы, талантливо читая про то, в чём сами не убеждены. Люди пытаются извлечь уроки из прошлого, но у них не получается.

В общем, в воздухе сталкиваются юношеский романтизм и неумение ответственно, научно и по-взрослому подойти к общественным вопросам. Главный герой Сергей приходит в конце фильма всё к тем же, пусть светлым и юношески-наивным, но абстрактным выводам:

«Ничего не страшно, если ты не один, и у тебя есть во что верить, и, просыпаясь утром, знать, что стоит начинать этот день».

Словом, «Застава Ильича» — это зеркало советской буржуазной интеллигенции, отражение её внутреннего мира частной собственности, подкрашенной коммунистическими фразами и образами. Этот фильм лучше других показал их взгляд на действительность и беспомощность их в бесконечных умственных потугах.

Засунув же своё мировоззрение в тела молодых рабочих парней, эти мещане также внесли лепту в деморализацию революционного пролетариата. Таким образом, этот фильм также знаменовал собой их предательство интересов пролетариата.

Самое интересное — в области культуры нам, как в случае с экономикой и политикой, даже не нужно лезть здесь в архивы и разбираться со всем массивом сложных материалов. Буржуазные интеллигенты сами дают компрометирующий их материал, который разоблачает их перед лицом современного рабочего класса.