Заселение.

Солнце, лениво просыпаясь, едва касалось ржавых отливов на оконных рамах. Комната Кавеха, если это можно было назвать комнатой, представляла собой жалкое подобие жилого пространства. Пыль, словно серый туман, оседала на потрескавшихся обоях, изображающих давно выцветшие цветы. В углу, прижавшись к стене, стояла крохотная кровать, прогнувшаяся под семилетней сестричкой Кавеха, Кианы. Её сонные вздохи и тихий храп были единственным звуком, нарушающим безмолвие в этом маленьком, убогом жилище.

Кавех, едва достигнувший двенадцатилетия, старался не смотреть на этот беспорядок. Он сидел на полу, аккуратно заплетая длинные, непослушные пряди Кианы. Запах лаванды, еле уловимый, исходил от её распущенных волос – единственное напоминание о былом уюте, о времени, когда отец ещё был рядом, когда их жизнь не сводилась к непрерывному круговороту забот и лишений.

Отец исчез год назад, затерявшись где-то в безбрежных просторах экспедиции. Его обещания вернуться с богатством звучали теперь как насмешка судьбы. Мать, словно тень, металась между тремя работами. Днем она развозила посылки, вечером – убирала и работала официанткой в том самом заведении, что пахло дешёвым виски и отчаянием, а ночами старалась починить то сломавшийся чайник, то протекающий кран. Дома она бывала редко – её жизнь, словно песчаная буря, засыпала всех троих.

Утром, придя с очередной смены, мать принесла её – маленькую, помятую бумажку с единственным номером телефона и названием на обороте: «Дом-интернат "Под Звёздным Небом"». И тогда начался разговор...

Мать, с лицом, изборожденным морщинами, словно потрескавшаяся земля после засухи, опустилась на край кровати Кианы. Голос её был едва слышен, хриплый от усталости и сдерживаемых слез:

– Кавех, мой дорогой малыш... Мне так жаль... Но я больше не могу...

Кавех, поднял на мать глаза, полные тревоги. Он уже догадывался, к чему она клонит.

– Мама, что случилось? Что это за бумажка?

Мать протянула ему помятую визитку. Название, телефон, адрес... Юноша почувствовал, как холодеют руки.

– Кавех... я нашла это объявление... там... там принимают детей, знаешь? Я... Я больше не могу справиться. Три работы... Я едва успеваю приготовить еду... починить что-то… уложить вас спать... Я... я устала, мой мальчик... до изнеможения...

Голос матери сорвался, перейдя в рыдания. Она уткнулась лицом в плечо Кианы, которая, проснувшись, испуганно смотрела на них.

– Матушка... – прошептал Кавех, чувствуя, как ком подступает к горлу. Он знал, что мать работает на износ, но его детское мышление не могло по-настоящему осознать, насколько тяжело ей было оставаться такой же доброй и заботливой женщиной.

– Дорогой мой... ты... ты будешь жить там. В интернате. Это... это единственный выход. Надеюсь, там тебе будет лучше... тебе будет легче... И мне. Мы постараемся тебя навещать...

Кавех стиснул зубы, сдерживая слезы. Он понимал. Он прекрасно понимал. Он и сам хотел, чтобы мать работала меньше, чтобы она могла хоть немного отдохнуть. Его сердце разрывалось от боли, но он не мог ничего изменить.

– Да, мам... я понимаю... только... пожалуйста... не плачь...

Киана, наконец, поняла, о чём идёт речь. Её тихий всхлип перерос в отчаянный крик:

– Нет! Кавех! Не уходи! Я не хочу, чтобы ты уезжал! Останься с нами!

Мать прижала дочь к себе, обессилено повторяя:

– Прости, моя девочка... прости... это единственный способ...

Следующие несколько дней пролетели в суматохе сборов и прощаний. Кавех, стараясь казаться сильнее, чем он чувствовал на самом деле, аккуратно складывал свои немногие вещи в старую, выцветшую бордовую сумку. Ткань, грубая и потрепанная, как и вся их жизнь, казалась символом их безысходности. Он пришил оторвавшуюся лямку – маленький, почти символический акт сопротивления, попытка удержать хоть что-то под контролем в этом стремительно рушащемся мире.

В сумку попали пара рубашек, запасные брюки, самодельный блокнот, исписанный его неровными каракулями и зарисовками – это был его тайный мир, мир, в котором он мог создавать что-то прекрасное, даже среди окружающего убожества. Единственный карандаш, затупленный до предела, но все ещё способный оставлять слабые, но уверенные следы на бумаге, лежал рядом с семейной фотографией в потёртой рамке – единственным сокровищем, единственной связью с прошлым, с отцом, с той жизнью, которую они, возможно, навсегда потеряли.

Киана, словно маленькая тень, ходила за ним по пятам, её глаза были полны слез. Она молча помогала ему складывать вещи, её маленькие руки, неловко пытающиеся помочь, только усиливали чувство безысходности Кавеха. Каждое прикосновение её пальчиков к его руке, каждая её попытка обнять его, каждое её "Кавех, не уходи..." разрывали его сердце на части.

Ночи были бессонными. Кавех представлял себе Дом-интернат "Под Звёздным Небом" – мрачное здание с высокими, холодными стенами, чужими лицами, чужими правилами. Его воображение рисовало картины: тёмные коридоры, холодные койки, равнодушные взгляды воспитателей. Он боялся одиночества, он боялся неизвестности, он боялся потеряться в этом новом, незнакомом мире. Он боялся, что никогда больше не увидит Киану.

В последний день перед отъездом, мать, впервые за долгое время, улыбнулась. Улыбка была горькой, истощённой, но всё же это была улыбка.

– Кавех, – сказала она, гладя его по волосам, – ты сильный мальчик. Я верю в тебя.

Эти слова, простые, но полные любви и надежды, стали для Кавеха последним утешением перед расставанием.

Утром, после того, как он аккуратно заправил свою кровать, занавесил окно тонкой, просвечивающей занавеской – последним барьером между ним и пустынным миром за окном, он крепко обнял Киану, попрощался с ней и вышел из дома вместе с матерью. Уходя, он обернулся, взгляд его зацепился за пустую теперь кровать сестры, за пыльные обои, за этот маленький, убогий уголок их мира. Он оставлял здесь всё, что знал, всё, что любил, и шёл навстречу неизвестности, навстречу "звёздному небу", чье сияние казалось ему теперь столь же далёким и холодным, как и его будущее.

Час, проведенный в пути, растянулся в бесконечность. Дорога до интерната казалась специально запутаной, извилистой лентой, петляющей между дворами, скверами и узкими улочками. Они бесчисленное количество раз теряли направление, снова и снова сверяясь с плохонькой картой, которую мать успела нарисовать на клочке оберточной бумаги.

Серые стены здания, наконец, показались сквозь густую листву деревьев – высокие, неприступные, как крепостная стена.

Практически всю дорогу мать молчала, её лицо было непроницаемо, словно маска из высеченного камня. Кавех тоже погрузился в свой внутренний мир, в лабиринт мыслей, которые кружили в его голове, словно листья в осеннем вихре. Он вспоминал счастливые моменты из прошлого, их небольшую квартирку, ещё до исчезновения отца, душевные разговоры за ужином, весёлые игры с Кианой. Теперь всё это казалось нереальным, словно сон, который вот-вот рассеется, оставив после себя лишь горькое чувство утраты.

Перед крыльцом дома-интерната стояла девушка, высокая и стройная, с тихим достоинством. Она наблюдала за ними, не вмешиваясь, словно статуя, притаившаяся среди теней.

Мать, в последний раз крепко обняла Кавеха, шепча что-то на ухо, но её слова терялись в водопаде его мыслей, в бушующем море тревог и страхов. Он едва слышал её, завороженный безысходностью момента.

Наконец, объятия закончились. Кавех, уткнув взгляд в землю, словно пытаясь скрыться от чужих глаз, медленно направился к двери. На груди девушки, стоящей у входа, он увидел бейджик: "Мидзуки. Постоялица интерната". Мельком он взглянул на неё – ей было не больше двадцати, светло-голубые волосы, чуть ниже лопаток, собраны в небрежный низкий пучок, многие пряди выбились на лицо, будто специально. На ней было простое тёмное платье до колен, на её лице играла лёгкая, спокойная улыбка, смягчавшая строгость этого места. Она едва заметно кивнула, жестом указав на дверь. Кавех, не колеблясь, вошёл внутрь, оставив позади мать, следующую за ним взглядом. Шаг за порогом, и двери, казалось, закрылись за ним навсегда.

— Добро пожаловать в твой новый дом! — огласила девушка, её голос был неожиданно тёплым и мягким, и лёгкое прикосновение к плечу Кавеха вызвало невольный трепет. — Мы сейчас оформим все документы, не беспокойся, посиди пока… вот тут, — Мидзуки указала на мягкий, уютный диванчик, стоящий у входа, и быстрым, лёгким шагом скрылась за дверью, словно светлая птица, впорхнувшая вглубь здания.

Оставшись совершенно один, Кавех послушно опустился на диван. Мягкая обивка приятно обняла его, и на мгновение ему стало легче. Он начал осматривать помещение. Большой стенд на стене был пестро украшен детскими рисунками, рядом висело расписание занятий, правила поведения и инструкции по технике безопасности. Всё это выглядело… неуютно. Слишком официально, слишком стерильно. Внутреннее беспокойство не покидало его. Взгляд скользил по стенам, замечая что-то отдаленно напоминающее ресепшн, пустой и безлюдный, и табличку «Столовая» над одним из коридоров. Запах свежей выпечки, еле уловимый, доносился оттуда, добавляя к этой стерильной обстановке неожиданный, тепловатый контраст.

Спустя несколько минут появилась Мидзуки, неся стопку бумаг и ручек. Она выглядела спокойной и собранной.

— Не уснул тут ещё? — с улыбкой спросила она, присаживаясь рядом. — Читать умеешь? Нужно заполнить вот эти бумажки.

Кавех кивнул. Он читал довольно хорошо, поэтому легко разобрался с формами. Все необходимые данные он заполнил быстро и аккуратно. Проблема возникла лишь на этапе подписи. До этого момента он даже не задумывался о том, как он будет подписываться. Колеблясь между тем, чтобы поставить просто звёздочку, или же написать свою инициал, он все же выбрал букву «К», добавив к ней изящную, как ему показалось, завитушку. Мидзуки улыбнулась, в её глазах мелькнуло одобрение.

— Отлично, — сказала она, вставая с дивана. — Пройдём со мной, у нас есть свободное место.

Мидзуки взяла Кавеха за руку, её прикосновение было неожиданно теплым и уверенным, и они двинулись по одному из узких коридоров. Освещение здесь было тусклым, свет, казалось, просачивался сюда неохотно, поэтому приходилось полагаться на Мидзуки, которая уверенно вела его вперёд. Они подошли к лестнице, поднялись на один этаж и вновь углубились в лабиринт коридоров. Кавех внимательно читал таблички, прикрепленные к дверям: "Комната №9", "Комната №10", "Комната №11"... Его взгляд цеплялся за каждую цифру, за каждое слово. Встречались и тематические кабинеты, он успел заметить лишь "Рисование" и "Черчение", стараясь запомнить их расположение, как ориентиры в этом незнакомом мире. Свет, льющийся из окна, освещал таблички, и на широком подоконнике, словно страж, возвышался огромный кактус, колючий и неприступный.

— Вот она, комната №23, — объявила Мидзуки, останавливаясь перед одной из дверей. Она уже собиралась отпустить его руку, как вдруг словно что-то вспомнила. — Ох, чуть не забыла... — Она протянула Кавеху небольшую сложенную бумажку и ключи с брелоком, на котором четко была выгравирована цифра "23". — Скоро занесут комплект полотенец, постельного белья, и... — Мидзуки окинула Кавеха быстрым взглядом, оценивая его с ног до головы, — попрошу ещё комплект одежды, ты же не против? — Она слегка хихикнула, смягчая неловкость момента. — Ну всё, ступай, не смею больше задерживать.

Мидзуки махнула ему рукой на прощание и, одарив его ещё одной светлой улыбкой, быстро удалилась. Кавех остался один перед дверью, держа в руках ключ, бумажку и ключи, чувствуя, как волна волнения накрывает его с головой.

Была ли комната пуста? Или, может быть, там уже кто-то жил? Кавех не знал и, чувствуя нарастающее беспокойство, прислонился к двери, прислушиваясь. Тишина внутри казалась напряженной, словно затаившаяся, готовая в любой момент выплеснуться наружу.

Внезапно, сзади послышался голос, резкий и неожиданный:

— Ты кто такой? Что тут выведываешь, а?

Кавех вздрогнул, быстро обернувшись. За его спиной стоял юноша, примерно его возраста, чуть выше, сантиметров на десять. На его плечах лежали мягкие, пепельного цвета волосы, а янтарные глаза с любопытством и одновременно с некоторой настороженностью изучали Кавеха.

— Та-ак, что тут у нас? — протянул юноша, быстро выхватив из рук Кавеха свёрнутую бумажку. Его лицо мгновенно изменилось, и он, с легкой извиняющейся улыбкой, вернул бумажку обратно. — Так что ж ты сразу не сказал, что тут жить будешь? Меня Сайно зовут, а тебя? — Он протянул руку для знакомства, и его янтарные глаза с любопытством смотрели на Кавеха.

— Кавех, — пробормотал он, пожав протянутую руку. Рука Сайно была тёплой и крепкой.

— Ты меня извини, пойдём, — Сайно легко дёрнул ручку двери и, пройдя в комнату, жестом пригласил Кавеха следовать за ним.