Зарисовка Никто

В зарисовке есть триггерные и мерзкие моменты, будьте осторожны при прочтении.

TW: Упоминание физическошл насилия и унижения, раздвоение личности, приступы психоза, самоповреждение, насилие над животными.

CW: Вырывание ногтей, подробные описание эпизодов психоза и самоповреждения, описание гноя и крови, телесные унижения.

В тексте есть ошибки. Помните, что у Никто шизофрения, из-за этого используется множественное число по отношению к нему. Отрывистое и резкое повествование — смысл текста.

В самом тексте нет особой сути. Мне просто хотелось показать среди розовых соплей, как реально может вести себя человек с шизофренией и прочими болячками.

Не воспринимайте это за чистую правду ко всем больным, степень болезни у всех разная, и каждый больной ведёт себя индивидуально.

Грязь была по бедра, снаряжение было тяжелее обычного. В грудь давило тяжёлое чувство чужого взгляда на своём затылке, пальцы слиплись от крови и грязи. Размякшая, с большими кусками земли, залитой дождевой водой и, возможно, чем-то более неприятным, медленно скользила по снаряжению, оставляя мерзкий коричнево-серый след и со шлепком падая в кучку обратно, под тяжелые вздохи и хрипы.

Волоча ноги, отодвигая острые ветки и срывая хрустящие листья с них, Никто начал дышать как старый двигатель, неестественно выгибаясь, чтобы хотя бы сделать шаг. Хлябь чавкала под ногами, пока по рукам стекала кровь сквозь порванные рукава. Среди свисающих кусков ткани были видны гнойники разной степени запущенности. Где-то жёлтой головки не было, где-то она была на всю выпуклость, обливаясь неприятным фиолетово-красным цветом, а где-то головок было и вовсе несколько. Из некоторых уже внушающе лилась гнойная кровь, лопнувшие они начали с характерными шлепками залепливать комками грязи. Сладко-гниловатый запах бил по носу, смешиваясь с трухлявым запахом изо рта.

Шатаясь, он выполз на более-менее чистую поверхность. Хотя поверхностью это было тяжело назвать, просто трава, трава в небольшом поле, окружённом лесом. Дыша сквозь плотно набитую грязюкой балаклаву, он вцепился пальцами до хруста костяшек в прорези для глаз в маске, мужчина попытался стянуть сквозь неё балаклаву, яростно мотая головой, рявкая, отвиснув челюстью, хрустя шеей. Не имея определенной цели, он упал на колени, закатив глаза и начав стучать носочками ботинок по земле, он начал пытаться пародировать животные звуки. Лис, волков, сов, различной дичи. Ловя воздух ртом, глубоко, до ощущения раздутых как шарики лёгких, он начал слегка елозить. Годы пыток и унижений, которые оставили глубокий след, проявлялись в нынешнем психозе.

Он помнил, как его заставляли голышом ползать на пробитых коленках, и единственное, что прикрывало его уродства — собачья амуниция с тяжёлой цепью, за которую его водили. Ладони изрезаны, в мелких кусочках плоти находились крошечные кристаллики тщательно перемолотой соли, руки, торс, ноги и пальцы были в плотном слое грязи и слипшихся волос от многообразных выделений. Мыться нельзя. Вода — враг, ею пытают. От воды пар, неприятно.

Как его снимали на камеру, пока он стоял на коленях, поджав руки, как кролик, выпячивая грудь, которую намазывали мёдом, после выпуская на него сотни разных насекомых, которые прилипали к ним, запутываясь в волосках на груди, откладывая в них яйца и ненамеренно выдирая их крошечными тельцами, изламывая тонкие лапки в интересных форм рогалики, оставляя необычные узоры трупиками и извилистостью. Оставляя дыры в истощённых рёбрах. Оставляя невидимые для окружающих шрамы. Оставляя новую жизнь, повторяющую судьбу родителя.

Громко замычав, он начал истерично бить по земле ладонями, выгибая спину вверх-вниз, пока позвоночник отвратительно прохрустывал. Медленно пытаясь проползти по протоптанной кем-то тропинке, он периодически опирался на локти, рявкая, прежде чем подпрыгивая, пытаясь открыть слюнявую пасть, проветривая её и слегка подначивая языком, чувствуя холодок во рту.

Слегка подёргивая пальцами, оставляя следы на земле, он ударил раскрытой ладонью по луже, которая, хлюпая, попала мерзкими, многочисленными, живыми бактериями ему в голубые глазища.

Гаркнув, они вскинулись, вставая на колени и откинувшись назад, откинув голову назад и начали со свистом хрипеть, сжав пальцы как слегка сжатую куриную лапку. Их влияние, их голоса и их было слишком много. У них не было имен, но были свои характеры. Несколько личностей в одном теле, ни одна не была похожа друг на друга. Они мешали жить. Они паразиты.

Это из-за них у него была такая жизнь. Они привели его сюда.

Мужчина был в своём доме. Он сидел за столом, пялясь в полную кружку с заплесневелым кофе. Ничего не делал. Никто ничего не делал. Пока ему в глаза не попал яркий свет от уличных фонарей, резко включившихся средь ночи, пробиваясь сквозь треснувшие окна, с обломанным карнизом и шторами, которые они использовали как коврик для ног. Но ног было слишком много. Все были грязные.

Он пытался избавиться от них. От этих гаденышей, отравляющих ему жизнь. От этих. Этих.

Он оказался здесь спонтанно. Стоило сорваться с места, они внушили себе, что мир обречён, что ему уже ничего не поможет, скоро всех поработит ядерная атака на весь мир богами свыше. Что угодно произойти может, но нужно бежать.

Он бил тех, кто ему мешал. Унижал тех, кто не понимает. Издевался и визжал.

Но сейчас он пялился в небо. Пялился на мимо пролетающих птиц, мимо пролетающие облака, не моргая. Взгляд начал мутнеть, глаза засохли, веки прилипли ко лбу. Изгибаясь и подобая мертвецу, прохрустнув суставчиками, медленно встав на дрожащие культи, небрежно сведя их, он впечатал ботинок в землю, после начал двигаться вперёд, продолжая крепко обнимать подошвой землю, пытаясь протиснуться вперёд, пока сама природа мешала ему осуществить желаемое.

Свесив руки на изгибе предплечья, он откинул голову набок, широко открыв глаза, и бегло рассматривая местность небесно корящими глазюками. Словно миниатюрные маслины на голубых блюдцах.

Голова была как тяжеленный шар для боулинга. Сложно держать ровной, позвоночник трещит, голова раскалывается на части, как грецкий орех, а по ушам бил писклявый оркестр визгов. Его визгов, в основном во время пыток. Или же тогда, когда он впервые вышел в свет. Увидел медсестру, меняющую ему капельницу и чуть не задушил её собственной длинной девственной косой. Или тогда, когда продавщица впервые нагрубила ему, а он измазал её бытовыми химикатами и протер туловищем женщины пол, пока с неё слезала пластами кожа.

Подойдя к ближайшему дереву, он, легонько улыбаясь, начал обнимать его и гладить. Дерево было толстым, прямо как та бочка мёда, которую на него вылили.

Тёплая смола текла тоненькими струйками, медленно стекая по его пальцам. Криво посмеявшись, он начал тереть дерево, пытаясь почесать его, как кошку, загоняя под ногти занозы, которые впивались как осколки стекла под них. Кора немного трескалась под его давлением, а он продолжал чесать. Причмокивая и задрав подбородок, он начал "ми-ми-микать", посмеиваясь и урча.

Лёжа рядом с камнем, Никто вытянул губы уточкой, стуча по камню пальцем. Точнее острой занозой, засевшей под ногтем, вбивая её глубже, как молотком.

Но остановившись, он понял. Любимцев в дырявых перчатках не гладят.

Схватив левую руку, он с трудом сорвал перчатку, брызгами оставив следом за брошенной перчаткой кожу, ногти, занозы. Заметив, что несколько неудобно свисают, Никто, свесив губу, как корова, потянулся и начал вырывать все ногти, приглаживая камень под боком локтем, невнятно лепетая и бурча.

Ногти отходили вместе с плотью. Хлюпая и растягиваясь вместе с кожей, он играл с ней. Специально оставлял ноготь висеть на куске плоти, после чего тыкал и пытался откусить, как кошка. Сопровождая это преувеличенно умилительными звуками "Удю-дю-дю-дю", которые нелепо звучали вперемешку с хриплым голосом и омерзительно высоким тоном.

Охотясь на куст с ягодами, руки у него уже были полностью в крови и засохшем гное, покрытые струпьями. Скривив нос и губы, он медленно водил ими по лицу, вынюхивая жертву. Прежде чем резко не схватил маленькую ягодку, в которую истерично начала тыкать пальцем без ногтя, угрожающе рыча на неё. Он хотел её лопнуть. Увидеть глазной сок, который мог бы вытечь. Нерв, оторванный вместе с самим глазом, поврежденный хрусталик. Хотел почувствовать, какой он влажный, какой он мягкий, какой он склизкий.

Выгнувшись, он прижался маской к ягоде, раздавив её. По лицу побежали маленькие вытянутые линии, напоминающие тонюсенькие макаронинки. Замычав, он облизнулся под маской, собрав горсть ягод и начав их давить. В большинстве не было паразитов, поэтому он просто скорее пачкался, чем получал желаемое.

Пока под руки не попала крошечная мышь. Она не убегала из-за того, что запуталась в ветвях, пока резко он не наклонился и не раздавил её. Органы полетели в разные стороны, но особенно расплющились на его лице лёгкие и желудок, и он продолжал давить, выпуская мышонке мозги через глазки, его губы постоянно двигались, он сворачивал их в трубочку, уточку, улыбался нижним рядом зубов

и прижимал верхнюю губу к носу, показывая зубы. Его зубы были желтыми, как сыр. И такие же дырявые. Он давно не следил за собой. Все чёрные, гнилые и кривые. Каких-то вообще не хватало из-за пыток.

Во времена пыток ему вырвали зубы, которые начали покрываться кариесом или просто становились слишком жёлтыми по их мнению. И они делали пломбы из опарышей, которые постепенно поедали его ниже пояса. Волосы и выделения попадали в рот, и у него часто хлестала гниль изо рта, с омерзительным сладким запахом чрезмерно омерзительно сладких конфет, вприкуску с ядерным лимонадом, со вкусом какого-нибудь бабл-гама.

А его ногти, грязные и жёлтые, заставляли его есть. Им нравилось заставлять его изгибаться, чтобы он грыз ногти на ногах и омертвевшую кожу с них, вприкуску с грибком.

Поэтому первым делом он вырвал себе ногти на ногах. После попытался отрезать их, но получилось отрезать только три пальца, и то один смогли вернуть. Ему нравилось его ковырять и играть с ним, потому что он не двигался и кость, которая срослась неправильно, позволяла пальцу висеть, и ему нравилась его хрустящая погремушка.

Сидя в неглубоком болоте, он немного приподнял ногу. А в руках у него был вырвиглазно розовый лак, с блёстками. В другой руке, на раскрытой ладони, оторванные ранее ногти. Он красил их старательно, пытаясь не допустить ни одной точки.

У него даже был кораблик с парусом, которым являлся кусок его кожи. А у некоторых моторчик, которым были уже оторванные куски с его пальцев.

Слегка покачивая головой, он начал напевать бессмысленную песенку с помощью мычания, и как только первый красочный кораблик был готов, он пустил его в свободное плавание, в тине и грязной воде. Потом ещё один. И ещё.

Но ногти закончились.

Нахмурившись, он посмотрел на свои руки. У него было ещё два ногтя, которые он мог бы вырвать.

Незамедлительно, он схватился за первый ноготь, на мизинце, кряхтя и пытаясь вырвать его. Застонав от разочарования, он резко дёрнул, пока не раздался хруст. Его палец сложился как книга.

Выпучив губы, он медленно опустил голову на плечо, широко раскрыв глаза. А в глазах была детская искра, уголки слегка поджаты, словно улыбались.

Он начал с ним играть, забыв про кораблики. После чего достал лак, которым красил кораблики и начал красить сломанный палец. Присвистывая, он попытался вывернуть его, ногтем вниз, чтобы нарастить лак ввысь, как башню.

Глаза подёргивались, он хихикал, как маленькая девочка, болтыхая ногами в воде и дёргая плечами от смеха, иногда резко встряхивая голову, поджав потрескавшиеся губы, царапая их.

Они снова помешали ему. Эти мерзкие отдушины, которые он закопал глубоко в остатках бывалого разума.

Голоса начали твердить ему с эхом, которые пульсацией били в глаза, твердить разные вещи. Они начали спор, а из его черепа мозг начал ломиться вон, вырываясь острыми пилами из его коробки.

Они утверждали разное, кто-то умолял его прекратить, свести с жизнью счёты, кто-то, как командир, рявкал на него за слабость, за то, что он уже не может держать огнестрел в руках. Что он уже больше не тот гордый, здоровенный солдат со стальными мышцами, которым был. А отдалённый женский голос мягко, единственный, который не бил по ушам, уговаривал его опять обратиться за помощью. Перестать сопротивляться, перестать слушать остальных и себя тоже. Просто перестать, позволив самотёку под чужим контролем течь уже куда-нибудь.

Он наносил себе непоправимый вред, но это не могло оправдать его насилия к окружающим, мотив отомстить, но выплёскивая это на незнакомцах, особенно тех, кто слабее его, не смягчит его наказания. Он опасен. Они опасны. Они съели домашнего любимца. Ту крикливую собачку. Той. Той безымянной, которую они ненавидели. Они ненавидели всё, что с ними случилось. И весь мир поплатится за это, утопая в крови. Он заставит заплатить каждое живое существо на этой земле. Они будут умолять его, они будут готовы наносить повреждения добровольно, как и он. Они будут умолять его, всевышнюю мерзость, умолять. Но в особенности они будут восхвалять. Жертвовать своей семьёй, карьерой и работой. Лишь бы мерзость была удовлетворена.