Зарисовка

За окном капризничает вьюга, завывает и старается залезть за шиворот любому прохожему. Она рвется в стекла окон интерната, заставляя их дрожать. Красавица ночь давно вытеснила день и сделала густой лес ещё более непроглядным. Сейчас он был сплошным чёрным пятном без конца и края. Даже далёкая и неприступная линия горизонта скрылась.

Однако одно из многочисленных окон пятиэтажного здания на окраине леса распахнуло свои объятия для госпожи зимы. Холодный воздух и морозная свежесть заполонили небольшую комнатушку. Здесь умещалось лишь две кровати, два письменных откидных стола и большой нарезной шкаф. Одна из коек была почти пуста. На ней лежал лишь сложенный комплект накрахмаленных простыней и закатанный матрас в полоску. Рядом, на столе, тоже всё скудно: Пара тетрадей, перо, чернильница и вековое пятно въевшийся краски в столешнице. Всё это было словно мертво.

Именно поэтому с ним контрастировала другая часть: живая, даже, пожалуй, через чур. Кровать не заправлена, на фоне белоснежного белья в глаза сразу бросается нетронутая посылка с ярко красной сургучной печатью. Обе дверцы шкафа раскрыты. На полках лежит лишь одежда. Её совсем мало. Зато целых две полки занимают коробки с пластинками. А вот и проигрыватель на подоконнике. Старый, пыльный, но вполне вписывающийся в антураж потрескавшихся голубоватых стен. Стол особенно сильно выделялся. Весь усеян бумагами с непонятыми каракулями. Засохшие чернила валяются рядом с пером на одной из них, прямо около громоздкой печатной машинки с истертыми клавишами. Громкий звон. На скрипучий пол упала фарфоровая чашка и разбилась вдребезги. Чай разливается тонкими ручейками по скрипучему полу..

У окна на резном обитом стуле, поджав к себе худые ноги, сидит босой юноша. Словно скульптура — ни живой, ни мертвый. Его белые, волнистые, растрепанные местами до колтунов волосы стекали в таком положении прямо до пят. На белоснежной левой щеке красуется шрам от скулы до носа. Узкие янтарные глаза, что с бельмом совсем блёклые, смотрят словно в никуда. Белёсые ресницы распахнуты настолько широко, насколько это возможно. Под глазами залегли сияющие поцелуи луны. Он всё ещё был в форме академии: белая тонкая шинель с золотыми пуговицами, рубашка с рюшами под нею, белые брюки прямого кроя. На плечи накинута шаль, связанная с явной заботой женской руки. Искусные узоры изображали снежинки, как ни странно для северных мест. Худое лико зардело красным от холода, но он даже не шелохнулся. Слёзинки одна за другой посочились из юношеских глаз. Ветер за окном забирал его в свои ледяные объятия и не собирался отпускать. Дрожащие ладони потянулись к подоконнику, но наткнулись лишь на крепкую морозную свежесть братца января. Тогда Уильям всхлипнул. Как же он ненавидел свою беспомощность. Почему родился таким? За что господь послал именно ему наказание хуже адского котла? Он не знал. И никогда не узнает. Ночь продолжалась в своём беспокойном ритме.