Зарисовка

— Хватит ныть. Выбирай давай, и так много времени потратили,— Фёдор глядел на шатена, который рассматривал виды очков, лежащих на полках, что крепились к стенам магазина.

— Сейчас потороплюсь – выберу неподходящие. Между прочим, мог бы и помочь. — Осаму продолжал бродить по магазину. — Хотя не, ты какое-нибудь старьё выберешь. 

Фёдор закатил глаза и облокотился спиной на стену, скрестив руки на груди. 

— Боишься, что твоё миленькое личико что-то испортит? Не переживай, самое привлекательное в тебе всё равно твой мозг, — улыбнувшись, произнёс Фёдор, что смотрел на спину причины своих страданий на протяжении этих четырёх дней. Хотя, если речь идёт об отношениях с Дазаем, то по-любому мучиться придётся до конца своих дней. Не привыкать. 

— Смотри, не вырежи его мне, а-то ты умеешь, — Осаму взял какие-то очки, примерив их на себя у зеркала.

Достоевский тихо усмехнулся.

— Если вырежу, он потеряет всю свою прелесть, как и ты.

По истечении двадцати минут шатен-таки приглядел себе очки в серебряной оправе и с тонкими заушниками. Счастье Фёдора и словами передать нельзя было в этот момент. 

Что ж, оправа была выбрана, а линзы для неё в процессе изготовления. Оставалось только поехать, наконец, домой, а по завершению работы над очками – вернуться и забрать их, что парни и сделали через три дня. 

Фёдор заплатил за всё, что только можно было, и пришлось это на хорошенькую такую сумму. 

Прозревший Осаму шёл рядом с брюнетом, разглядывав окрестности, будто видит всё впервые. 

— Угораздило ж тебя так зрение посадить. Да хотя бы только это и посадил, а в итоге и наш бюджет прихватил. — Достоевский выдохнул, потерев переносицу. А ведь всему виной, то, что Осаму – любитель почитать в темноте. Ещё и это недоразумение только недавно обнаружило свою близорукость, причём сильную, а до этого шатен просто думал, что так видят все. Точно гений, полюбуйтесь.

— Нудила ты, Фёдор.

— Позволь напомнить, кто работает и деньги зарабатывает, а кто на диване лежит целыми днями, — выдохнул Достоевский. 

— И я тебе о-о-очень благодарен, Фёдорчик, — Осаму улыбнулся с долей издёвки. А после, остановившись, шатен притянул Фёдора к себе за ворот рубашки и впился своими губами в чужие. Жаль, что галстука на Достоевском нет, было бы лучше. 

Фёдор и не думал отстраняться, даже недовольство прежнее пропало. Вот ведь Дазай гад, знает, как заставить смягчиться.  

Их губы разъединились, а забинтованная рука отпустила чужой ворот. 

— Отблагодаришь меня кое-как по-другому, — вымолвил Достоевский, чьи губы расплылись в ухмылке, а аметисты смотрели прямиком в карие напротив. 

Осаму вскинул бровь, чуть улыбнувшись. — Ну-ну, аж интересно стало.

Вернулись домой они через пол часа. По приходе мужчины сняли верхнюю одежду, а Фёдор направился заваривать чай, а-то совсем замёрз, зима на дворе всё же. Дазай на кухню пришёл, когда две кружки уже были поставлены на стол, и взял свою.

Фёдор во время распития, поглядывал на японца. А ведь и правда ему очки идут, вот бы и прядку за ухо заправил, ну, это можно будет исправить.  

За окном уже давно стемнело, а кружки были опустошены по второму кругу. Дазай успел смыться с кухни, уйдя в спальню; Фёдор же устремился за ним после того, как помыл посуду.

— Как же пока неудобно, — Осаму, сидящий на краю кровати, зевнул и в который раз поправил очки на лице.

— Сам виноват, тем более всё равно они сейчас тебе не понадобятся, — Фёдор расстегнул две верхние пуговицы своей рубашки, смотрев на шатена во мраке комнаты. 

— Что-то двойной смысл чувствуется, Фёдорчик, — Дазай поболтал ногами и повернул голову к брюнету. 

— Какая проницательность, — Достоевский улыбнулся и подошёл к Осаму, приподняв чужой подбородок указательным пальцем. — Я слышал, что плохо видящие люди осо-обенно горячи в постели, — Фёдор заправил кудрявую прядь за ухо японца и снял с его лица очки, весь процесс смотрев в чужие прекрасные очи. Голос Достоевского опустился до низкого шёпота: — Проверим?

Без очков, тем более в темноте, с трудом были видны чужие очертания, но зрительный контакт Дазай сохранял. Краешки губ шатена расплылись в улыбке. — Милости просим. — Всё, что надо было сказать Осаму, чтобы в следующие секунды оказаться придавленным чужим телом к матрасу. 

Пальцы Достоевского оттянули бинты на тонкой шеи, а губы припали к открывшейся коже на ней. 

— В этой нашей игре заведомо победил я, Осаму… — прошептал Фёдор  шатену на ухо, сохраняя слабую улыбку.

— Наслаждайся, пока можешь, Фёдор, — отзеркалив чужой тон и выражение лица, прошептал Осаму в ответ.