Запретный свет

Ангелу нельзя привязываться к тому, кого он хранит. Этот закон знал каждый из нас лучше, чем что-либо. Он был вбит в сознание прежде, чем мы научились формировать свет в крылья. Привязка — это слабость. Слабость — это гибель. Не только для хранителя, но и для того, кого он обязан оберегать.

Я помнил это. Пока мне не назначили её – темноволосую, хрупкую, болезненную и с огромной внутренней силой. Она пыталась жить, как все, радоваться и смеяться, но смерть ходила за ней по пятам и каждый раз настигала, что бы я ни делал. А потом она снова рождалась, росла…

В тот день она шла по улице, смеясь чему-то своему, маленькому, и в её сиянии было больше жизни, чем во всех звёздах, что я когда-либо видел – а это немало. Я был незримым стражем за её плечом, пока не увидел стальную балку, сорвавшуюся с крана и летящую ей в спину.

Рассудок твердил: отведи траекторию, сделай это незримо. Но сердце, этот внезапно проснувшийся в груди предательский орган, вырвалось наружу вместе со вспышкой паники. Я больше не мог её терять. Материализовался из света, отбросил её в сторону, приняв удар на себя. Металл со скрежетом прошел сквозь мое плечо, не оставив раны — только волны боли, которые я тут же подавил.

Она смотрела на меня распахнутыми глазами, полными шока и непонимания. Не спасение поразило её, а само мое появление из ничего. Я видел, как в её взгляде смятение сменилось любопытством, а потом — странным, смутным узнаванием. Будто что-то в глубине её души шевельнулось и крикнуло: «Я знаю его».

И я был засвечен.

Предупреждение от Совета пришло мгновенно, отозвавшись в сознании ледяным ожогом. «Разорви связь, Ксавье, или будешь наказан лишением сил и изгнанием. Ты — свет, а не плоть. Не уподобляйся им».

Голос Старейшины был безразличен, как шум далекой галактики. Я пытался. Клянусь, я пытался держаться на расстояния. Но она была как гравитационная аномалия, притягивающая всё моё существо. Без её подпитки, без того тёплого сияния, что исходило от её души, я начал слабеть. Моё собственное свечение тускнело, будто меня отключили от источника энергии. Впервые за тысячелетия существования я почувствовал… пустоту. Холод. Это было страшнее любой битвы с космическими тварями.

Но дело было не только в энергии. Дело было в ней самой — в звуке её смеха, в том, как она хмурила брови, читая книгу, в её тихих разговорах с подругой по телефону, где она жаловалась, что чувствует чьё-то призрачное присутствие. «Я, наверное, схожу с ума!» — говорила она, а я, невидимый, стоял возле неё и молчал, сжимая кулаки от бессилия.

Я продолжал охранять её, теперь уже тайком, рискуя быть пойманным в любой момент. А она… она начала чувствовать. То лампа на столе мигала странным, тёплым светом, когда она грустила, то телефон разряжался вмиг, стоило ей лишь вспомнить о чём-то тревожном, — моя сущность инстинктивно гасила потенциальную угрозу, выжигая энергию устройств. Она начала своё расследование, и я с ужасом и гордостью наблюдал, как её ум, практичный и человеческий, отказывался списывать всё на совпадения. Она вела блокнот, выписывая даты и аномалии. Я читал через её плечо. «28 октября. Дома одна. За окном промелькнул луч света, но не от чего-то, а из ничего. Стало тепло».

Вскоре я решился снова появиться и заговорить с ней. Наши встречи стали личным ритуалом. Я выбрал заброшенный городской парк — место, где природа уже отвоёвывала своё у бетона. Там, по ночам, я тратил последние силы, чтобы создавать для неё сады из светящихся цветов. Люминесцентные незабудки колыхались в такт её дыханию, сияющие лунные розы и лилии распускались под прикосновением её пальцев. Это было единственное место, где я мог быть почти реальным. Где она могла видеть меня не отблеском, а… кем-то.

— Откуда ты это знаешь? — как-то раз спросила она, глядя, как я запускаю в ночное небо, затянутое городской дымкой, маленькую сверкающую сферу, имитирующую рождение новой звезды. В её глазах плясали отражения моего творения.

— Я видел это, — ответил я, и это была чистая правда. Я рассказывал ей о туманностях, похожих на разлитые по бархату космоса краски, о далёких галактиках, танцующих вальс в бездне, о том, как умирающая звезда издает перед вспышкой сверхновой тихий, прощальный вздох, который слышен лишь нам, Хранителям.

Я говорил о звёздах, но думал о ней. О том, как её шея изгибается, когда она запрокидывает голову, чтобы рассмотреть мои иллюзии. О том, как пахнут её волосы — дождём и чем-то сладким, земным. Я умалчивал о цене. О том, что с каждой встречей я не просто слабел. Я начинал «фонить». Моя сущность, перенасыщенная её близостью и собственными эмоциями, оставляла следы в материальном мире — помехи в эфире, внезапные скачки напряжения в городских сетях, странные сны у людей в соседних кварталах. Совет не мог не заметить этого. Я был как маяк, подающий сигнал бедствия прямо в их бесстрастные сердца.

Чем ближе мы становились, тем ярче я светился для неё. И тем заметнее становился для них. Иногда, глядя на её улыбку, я чувствовал, как свет буквально рвётся из меня, дикий и неуправляемый. Она это видела и смеялась, думая, что это часть моей магии. Она не знала, что это была агония.

Однажды ночью, когда мы сидели на скамье, окружённой сияющими цветами, и её плечо касалось моего, она спросила тихо, почти шёпотом:

— Почему твои руки такие холодные?

Я отвёл взгляд. Потому что я трачу всё своё тепло, чтобы создать этот хрупкий миг для тебя. Потому что я угасаю.

— Звёздный свет не бывает тёплым, — соврал я.

И тогда она взяла мою руку в свои. Маленькие, тёплые ладони сжали мои пальцы, и по моей спине пробежала волна огня. Её чистая, человеческая энергия хлынула в меня, как глоток живой воды в пустыне. Я аж качнулся вперед. Это было больно и блаженно. Это было запретно.

— Теперь будет теплее, — сказала она просто.

В ту ночь я светился так ярко, что, наверное, был виден даже с Луны. А на следующее утро в радиусе километра от парка перегорели все фонари и половина трансформаторов. Это был уже не след, а крик.

Их посланец, Инквизитор, нашел нас в ту ночь, когда я показывал ей, как рождается метеоритный дождь. Он явился не как невидимая фигура, а как ослепительный, бездушный свет, холодный и совершенный. Воздух затрещал, мои сияющие цветы померкли, будто придавленные невидимой тяжестью.

— Ксавье, ты нарушил закон, — его голос был похож на скрежет льдин. В нём не было ни гнева, ни презрения — лишь констатация факта. — Твоя связь с смертной оскверняет тебя. Твои силы будут изъяты.

Я встал между ним и ею. Сражался, следуя правилам — честно, защищая, но не убивая. Парировал его лучи щитами из сконденсированного света, пытался ослепить, оглушить. Он — нет. Его удары были рассчитаны на уничтожение. Он был орудием, а не воином. Острое, как бритва, лезвие чистой энергии вонзилось мне в грудь, и я почувствовал, как тают мои внутренние резервы. Я проигрывал. Он пригвоздил меня к земле лучом чистой силы, готовясь извлечь то, что делало меня ангелом. Я видел её испуганное лицо, залитое мерцающим светом нашей битвы. Я видел, как она плачет.

И тогда она бросилась между нами.

— Нет! — её крик был не криком страха, а криком любви. Чистой, безрассудной, человеческой. Она раскинула руки, закрывая меня своим телом, как самый хрупкий и самый прочный щит на свете.

И случилось чудо. Её чувство, её готовность отдать себя за меня, создали всплеск энергии, такой мощный и неожиданный, что он ослепил самого Инквизитора. Это был не свет распада, не свет силы — это был свет жизни. Золотистый, тёплый, он бил ключом из её сердца, окутал меня, залечивая раны, наполняя силой, какой я не знал никогда. Инквизитор отшатнулся, его безупречная, холодная форма дрогнула, дала трещину. Моя угасающая сущность вспыхнула с новой силой, вобрав в себя этот свет, этот дар.

Он бежал. Не от моей силы, а от её. От силы, которой в наших правилах не существовало.

А Совет, наблюдавший за всем, на мгновение замер в недоумении, а затем — в осознании. Легионы Хранителей, чьи взоры были обращены на нас, ощутили эту волну. Этот сдвиг.

Они увидели в этом не нарушение, а новое правило. Доказательство того, что связь, рождённая не из долга, а из сердца, может рождать свет сильнее любого из нас.

Теперь я стою на пороге её дома, чувствуя не только мощь звёзд в своей крови, но и биение человеческого сердца в груди. Я — первый хранитель, избравший путь смертного. Мне позволено остаться. Быть с ней. Не как свет, а как человек. Со всеми его радостями и болью. Со всей его хрупкостью и силой.

Я стучу. Не появляюсь из ниоткуда. Я стучу, как все. Дверь открывается, и я вижу её — ту, ради кого я готов был на изгнание и небытие. В её глазах нет страха, только облегчение и та самая любовь, что сокрушила догмы.

— Это я, — говорю я, глядя в её сияющие, полные слёз счастья глаза. — Я вернулся. На этот раз навсегда.

Она не говорит ничего. Просто протягивает руку, и её пальцы смыкаются на моих. Они тёплые. И мои — теперь тоже.