Запретная связь

valerkas2.0

      В тот миг, как губы Уёна коснулись его, волк внутри рванулся вперёд, сметая последние остатки разума. Рык сорвался сам — глухой, низкий, утробный — и Уён едва успел вдохнуть, прежде чем волк поменял их местами и его прижали спиной к стене.

      Сан навис над ним всей массой, отсекая пути к отступлению. Ладонь легла на затылок — не грубо, но не оставляя выбора, пальцы запутались в мокрых после умывания прядях, удерживая на месте. Вторая рука легла ниже, на поясницу, притягивая ближе, стирая остатки дистанции. Тела столкнулись полностью.

      Уён попытался что-то сказать, — не успел.

      Сан снова накрыл его рот своим — уже без вопроса. Губы напористые, дыхание горячее. Это был поцелуй хищника, который наконец позволил себе перестать сдерживаться. Зубы слегка задели нижнюю губу лиса — не сильно, но достаточно, чтобы тот резко втянул воздух и тихо выдохнул что-то бессвязное.

      Ладонь на талии сжалась крепче. Пальцы чувствовали каждую линию под тканью, каждый судорожный вдох, как лис дрожит. Сан ощущал, как тело Уёна отвечает само, вопреки дерзкому языку и упрямству: колени чуть подогнулись, грудь прижалась ближе, хвост метнулся и снова обвился вокруг его бедра, будто ища опору.

      Запахи столкнулись, переплелись, стали густыми, почти осязаемыми. Лисий — сладкий, тёплый, с нервной искрой возбуждения. Волчий — тяжёлый, доминирующий, с горькой ноткой гона. Воздух стал таким вязким, словно его можно было разорвать когтями.

      Сан целовал так, будто метил территорию. Будто каждый вдох Уёна должен был пропитаться им.

      Пальцы сжали волосы на затылке сильнее, вынуждая запрокинуть голову, открывая шею. Волк наклонился ниже, там, где кожа была тонкой, а пульс бился предательски быстро. Его нос скользнул по линии горла, и Уён вздрогнул, издав короткий звук, больше похожий на сдавленный стон.

      — Альфа… — выдохнул он наконец, хрипло, почти сорвано.

      Сан прижался лбом к его шее, тяжело дыша, и на секунду показалось, что он вот-вот сорвётся окончательно. Его тело лихорадочно требовало большего: прикусить, оставить след, пометить. Волк внутри поднимал голову, показывая клыки миру, который сейчас сузился до этого омеги.

      Он с усилием сдержался — не из морали. Из остатка разума. Но руки… руки всё равно двигались.

      Одна скользнула выше, прижимая его сильнее. Бёдра соприкоснулись, давая Уёну почувствовать как напряжение в теле волка стало опасно явным. Лис резко вдохнул, коготки непроизвольно вцепились в ткань на плечах Сана.

      Он больше не пытался шутить.

      Глаза Уёна потемнели, зрачки расширились. Он смотрел снизу вверх, губы приоткрыты, дыхание сбивчивое, и в этом взгляде больше не было игры — только откровенная, жгучая реакция омеги на альфу, который наконец перестал притворяться порядочным.

      Грудь Сана поднималась и опускалась тяжело, с каждым вздохом наполняя воздух еще более насыщенным запахом — он почти чувствовал, как феромоны скребутся изнутри, требуя выхода. Горло пересохло, в ушах стучало.

      — Ты сам начал, — прохрипел Сан, будто с трудом удерживая зверя за ошейник. — Теперь не жалуйся.

      Его ладони скользнули вниз, под тонкую ткань, по голой коже, горячей, гладкой. Он нащупал линию ягодиц, сжал — крепко, собственнически, вызвав короткий всхлип Уёна, тот прижался ближе, словно намеренно.

      — Чёрт, — вырвалось у Сана.

      Он схватил его за бёдра и в одно движение развернул, прижимая лицом к стене. Уён инстинктивно выставил руки вперёд, царапнув пальцами гладкую поверхность. Его дыхание стало громче, почти срывалось на всхлипы.

      Сан наклонился, губами проводя вдоль линии позвоночника, оставляя влажную дорожку полу поцелуев полу укусов от шеи до пояса. Он ощущал, как омега дрожит под ним — не от страха, от нетерпения. Отзывается телом на каждое его движение, каждый взгляд, каждый выдох. Будто всё в нём сейчас просилось — отдаться, раствориться, принять.

      Сан провёл пальцами по бедру, чуть оттянув шорты, ткань хлюпнула под пальцами — пропитавшись до предела.

      — Альфа…— Уён выдохнул почти беззвучно, голос осип, и в этом звуке было всё: мольба, каприз, и признание.

      Но волк уже был на коленях. Не просил разрешения, он знал, чего хочет. И знал, чего хочет лис.

      Сан зубами стянул с бёдер влажную ткань, дёрнул резким, но ловким движением. Ткань с шорохом сползла вниз, открывая округлость ягодиц, карамельную кожу, манящую, как запретный плод. Зрачки Сана сузились. Волк внутри зарычал. Одна ладонь легла на поясницу, удерживая, вторая скользнула между ног Уёна — и тот вскрикнул, чувствуя прикосновение к своему члену.

      — Такой тёплый…и весь влажный, — хрипло прошептал Сан, прикусывая одну из половинок. — И всё для меня?

      Ответом был только дрожащий вздох и лёгкий подрагивающий кивок. Похоже, Уён больше не мог, не хотел притворяться.

      Его феромоны стали слаще, тяжелее, тянулись к Сану словно руки, обвивая, вползая под кожу. Густая жидкость обильно стекала по внутренней стороне бедра. Запах ударил в нос. Головокружительный. Жаркий. Необъяснимо родной.

      Сан не удержался — лизнул. Сначала кончиком языка, затем глубже, сильнее, с жадностью, с которой пьют воду в пустыне. Уён взвизгнул, резко подавшись назад, цепляясь руками в стену. Тело изгибалось, тряслось. Запах смазки бил в лицо, смазывая губы, стекая по подбородку.

      Язык скользил по мягкому входу, ласкал чувствительные, пульсирующие стенки. Сан двигался с искусством хищника, лаская Уёна так, будто хотел впитать в себя каждый его звук, каждый изгиб. Пальцы на бёдрах оставляли следы, а тело альфы подрагивало от нарастающего напряжения, которое давно перестало быть просто инстинктом — это было желание, созревшее во тьме, в терпении, в той самой грани, на которой он стоял слишком долго.

      Уён задыхался. Он тянулся назад, словно не мог насытиться, руки сорвались со стены и схватились за волосы Сана — крепко, отчаянно, словно просил не останавливаться. Его тело отзывалось на каждое движение с дрожью, с сладкими стонами рвущимся изнутри.

      — С‑с-с…ан, — простонал он, сломавшись, будто волна захлестнула его с головой. — Я больше не…

      Вместо ответа Сан скользил языком глубже. Жаднее лаская. Он чувствовал, как пульсирует вход под его губами — чувствительный, мокрый, жаждущий большего. Его ладони сильнее впились в бёдра Уёна, не давая тому вывернуться.

      Внутри всё горело. Волк в нём рычал, рвался наружу, и Сан едва справлялся, удерживая баланс между тем, чтобы сожрать и чтобы продолжать медленно, смакуя.

      Он как будто знал, как трогать. Знал, как дразнить. Где задержаться кончиком языка, а где провести всей плоскостью, раздвигая плоть, пробираясь глубже, туда, где Уён уже скулил, потерянный в собственном теле.

      — Сан… альфа…пожалуйста, — голос дрожал, вырывался хрипло и сбивчиво.

      — Давай лисёнок, — выдохнул он, кусая кожу на внутренней части бедра, и оставляя красные отметины. — Кончи для меня.

      Его губы скользнули обратно к разгоряченному входу, протяжно застонав вглубь, обжигая дыханием, чувствуя, как тёплая жидкость всё сильнее скапливается у его губ, стекая по подбородку. Его язык скользил по стенкам, лаская, играя, с каждой секундой всё увереннее и грубее. Он чувствовал, как Уён трясётся, как его хвост безумно двигается, а пальцы сильнее дёргают его волосы, не отпуская ни на миг.

      Несколько дразнящих и быстрых движений заставили Уёна содрогнуться и издать судорожный, сдавленный стон, сорвавшийся с губ омеги. Тело лиса выгнулось дугой, напрягаясь до предела — и Сан почувствовал, как его язык заливает новая волна горячей, тягучей смазки — Уён кончил. Его член дрожал в воздухе, и белые всплески спермы забрызгали стену перед ним. Он содрогался в руках Сана, теряя себя полностью, будто не в силах уже выносить ни секунды.

      Омега попытался вывернуться, но у него ничего не получилось.

      Сан замер на миг, низко зарычав.

      — Нет, мой хороший, — прохрипел он, не отрываясь от тела, — это только начало.

      Он провёл языком снова — грубо, чуть болезненно — по перенасыщенной плоти. Уён дёрнулся, заскулил, попытавшись вырваться, но Сан не отпустил. Он держал его крепче, шире разводя бёдра, вжимая ладонь в крестец.

      — Я ещё не насытился.

      Пальцы скользнули вниз, ловко, точно, проникли внутрь. Там было горячо, сладко и мокро. Уён снова всхлипнул, спиной прижимаясь к нему. Его тело всё ещё подрагивало от оргазма, но Сану было всё равно — он вёл дальше, толкаясь пальцами, погружаясь, раздвигая кольцо мышц всё глубже, всё требовательнее.

      — Чувствуешь, как легко принимаешь мои пальцы? — он заурчал у уха Уёна, склонившись к его спине. — Весь открыт, мокрый, как будто ждал этого всю жизнь.

      — Альфа, прошу, ещ-ё, — умоляющий голос дрожал.

      Сан убрал пальцы, но лишь затем, чтобы прижаться бедрами к его ягодицам. Он навалился на Уёна всем телом, стиснув зубы от переизбытка чувств. Ткань брюк нестерпимо тёрлась о напряжённый член, причиняя почти болезненное наслаждение. Горячее, дикое, разрывающее терпение на куски. Его ладони сжали бедра Уёна, приподнимая их ещё выше, вдавливая омегу в холодную стену. Пока под пальцами трепетало горячее тело, ещё дрожащее от оргазма, всё ещё сладко податливое, влажное, готовое.

      Сан склонился к его затылку, вдыхая запах. Цитрусовый, резкий, остро-сладкий, с примесью возбуждения — такой запах мог лишить рассудка любого волка. Он заурчал, вжимаясь сильнее, позволяя своим клыкам скользнуть по коже шеи Уёна, не впиваясь, не угрожающе, а скорее обещающе. Тот вздрогнул, запрокинул голову, хрипло вдыхая.

      — Мой, — прошипел Сан, рыча так низко, что звук будто прошёл сквозь их тела.

      Он чуть отстранился, торопливо стянув брюки, освобождая член — влажный, налитый, болезненно пульсирующий. Он провёл им по ягодицам Уёна, собирая остатки смазки, размазывая её, и при этом прижимался лбом к его спине.

      Он толкнулся вперёд — медленно, с усилием, раздвигая плоть. Уён всхлипнул, прерывисто дыша, вцепившись пальцами в стену. Он был горячий внутри, влажный, и Сан чувствовал, как его сжимают, обволакивают, принимают, словно затягивают в пучину безумия.

      — Ааах…альфа…

      — Вот так… — Сан застонал, погружаясь всё глубже, пока не прижался бедрами к телу Уёна.

      Он замер на миг. Внутри было так хорошо, так правильно, что сердце замерло от обострённого удовольствия. Уён дёрнулся под ним, извиваясь, как будто ему было одновременно и тяжело, и нужно больше. Горячие стенки сжимались на члене, выжимая из Сана стоны, которые он даже не пытался сдерживать.

      Он начал двигаться — медленно, выверенно. Уён вскрикивал, прерывисто, срываясь на тихие мольбы и стоны. Сан держал его крепко, будто боялся, что тот исчезнет, снова прижимая его к себе, к этой стене, к своим собственным желаниям.

      — Блять… — выдох вырвался сквозь зубы Сана срывающимся рыком. Он чувствовал, как тугое, жаркое нутро вновь и вновь сжимается, охватывая его полностью, будто не отпустит никогда. Он чувствовал — каждый изгиб, каждую дрожь, каждое подрагивание стенок, по которым скользил его член, глубоко, до самой середины.

      Уён не сдерживал себя. Он не мог ни говорить, ни просить — только стонать, только дышать, только принимать, покорно, будто уже забыл, как это — быть отдельным от альфы.

      А Сан двигался всё яростнее. Он забыл, что такое сдержанность. Слёзы возбуждения и удовольствия катились по щекам Уёна, а сам Сан лишь сильнее вжимался в него, наваливаясь всем телом, будто желая раствориться в нём, стать единым.

      Его ладони скользнули вверх, одна — к груди Уёна, вторая — обхватила челюсть, заставив повернуть голову, чтобы видеть лицо. Влажное, раскрасневшееся, с приоткрытыми губами и затуманенными глазами, в которых плескалась смесь желания и полного, безоговорочного подчинения.

      — Смотри на меня, — прорычал Сан, врезаясь глубже. — Смотри, как ты хорош, как красиво сжимаешь меня. Словно создан, чтобы быть моим.

      Его бёдра двигались неумолимо, толчки становились яростнее, будто он пытался выбить из Уёна не только стоны, но и всю суть. Комната наполнилась звуками: влажными шлепками, скрипом полов, хрипами и короткими вскриками. С каждым толчком вглубь тело Уёна отрывалось от поверхности, но Сан держал его, прижимал обратно, не давая ни шанса убежать.

      — Я внутри тебя, — прошептал он хрипло, прижав губы к уху. — Слышь эти звуки? Это твоя плоть зовёт меня. Всё принимает. Ждёт, будто в тебя встроена нужда во мне.

      Он был близко. Слишком близко. Внутри всё сжалось, живот напрягся, пальцы сжались на талии Уёна так, что наверняка останутся синяки. А Уён…

      Тот дрожал всем телом, вновь и вновь прижимаясь к нему, будто пытался сам насадиться глубже. Его член всё ещё был влажным от прошлого оргазма, но стоял вновь — возбуждённый, наливающийся тяжёлым пульсом, а на животе уже собирались свежие капли.

      — Ты опять готов, — прошипел Сан, опуская ладонь, обхватывая дрожащую плоть. — Твоё тело просит. Даже не дождавшись, уже течёт.

      Он сомкнул руку у основания, а затем сжал — сильно, чтобы оттянуть момент, чтобы довести его до предела. Уён закричал, сорвав голос, и это был крик страсти, полной потери себя. Он снова сжался на члене Сана, будто выжимая его изнутри, и Сан понял — ещё немного.

      Альфа толкнулся глубже, почти грубо, чувствуя, как Уён сжимается вокруг него, затягивая так, что дыхание сбилось в горле. Пульс гремел в висках, будто сердце билось уже не в груди, а где-то в их общем теле — в месте слияния, в точке, где он входил в Уёна, снова и снова, не давая ни секунды покоя.

      Он не осознавал, сколько времени прошло. Всё слилось в один нескончаемый ритм: удары бедер, влажные звуки, стоны и хриплый голос, срывающийся с его собственных губ.

— Да, вот так… давай, лисёнок… — выдыхал он сквозь зубы, скользя рукой по телу Уёна, раздирая его до дрожи, до белых пятен перед глазами. — Ещё… ещё чуть-чуть…

      Его пальцы вновь обхватили член омеги, и, надавив на головку, он чуть дёрнул вниз, резко, грубо. Этого хватило. Уён застонал, высоко, надломлено. Выгнувшись, он напрягся, и в следующее мгновение его член снова вздрогнул в руке Сана, выплеснув горячую сперму на стену, на собственный живот, на пальцы альфы.

      Сан зажмурился, чувствуя, как волна обжигающего удовольствия проносится сквозь всё его тело, от живота до кончиков пальцев. Ещё пара толчков — и он разрядился с глухим, хриплым рыком, сжав бёдра Уёна так, что тот вскрикнул снова. Его семя хлынуло внутрь — горячее, густое, почти вырывающееся с болью и наслаждением одновременно. Он стиснул зубы, вжимаясь до предела, пока не кончил до последней капли.

      Они оба замерли на миг. Только их дыхание наполняло комнату — тяжёлое, сбивчивое, почти животное. Потом Сан медленно, лениво отстранился, выскальзывая, и Уён вздрогнул, издав недавольно всхлипнув, будто совсем не хотел разъединяться. Лишь спустя мгновения, тяжело дыша, он позволил себе ослабить хватку. Пальцы медленно скользнули с талии Уёна, а лоб прижался к его спине, мокрый от пота.

      — Пойдём… — с нежностью прошептал он. — Ты не выдержишь на ногах.

      Он осторожно подтолкнул Уёна, поддержал под грудь и бёдра, и, не дав тому шанса пошатнуться, поднял на руки. Омега не сопротивлялся — только тихо выдохнул и прижался к нему, обессиленный и разгорячённый, его взгляд блуждал где-то в полусне.

      На кровать они рухнули вдвоём — мягко, с облегчением. Сан лёг рядом, обняв Уёна, альфа не шевелился несколько долгих минут, прислушиваясь к дыханию лиса, к тому, как его грудь медленно поднималась и опускалась, как тёплое, измождённое тело под его ладонью ещё трепетало, отдаваясь послевкусием. Но стоило пальцам коснуться соска — подушечкой, едва-едва, — как он заметил, как тот напрягся.

      Уён зашевелился, хрипло рассмеявшись:

      — Ты изверг. У меня всё тело гудит.

      — Я ещё не насытился, — хрипло прошептал он, склоняясь к уху, — и ты тоже.

      Его язык прошёлся по чужому плечу, влажно, лениво. Он подался ниже, оставляя за собой горячую дорожку: ключица, впадинка под ней, затем грудь. Уён вздрогнул, когда влажные губы коснулись его соска — сначала осторожно, пощипывая, затем сильнее, втягивая, посасывая, пока он не стал плотным, набухшим. Сан прикусывал, облизывал, снова втягивал в рот — и всё это время его рука неумолимо скользила вниз, по животу, к бёдрам, к промежности, где уже начинало пробуждаться новое возбуждение.

      — Сан… — Уён выдохнул, сжав простыню. Голос был срывающимся, пропитанным усталостью и предвкушением. — Я только что… ты…

      — Ты снова возбуждён, — хмыкнул Сан, обводя языком второй сосок, медленно, с нажимом. — Твоё тело не врёт. Оно хочет меня.

      Он вжал ладонь между бёдрами Уёна, чувствуя влажность, жар. Пальцы раздвинули бёдра, и язык тут же занял их место — грубый, влажный, скользящий всё ниже, туда, где всё ещё было тепло и липко от их предыдущего акта. Уён дёрнулся, всхлипнув, инстинктивно поджимая ноги, но Сан удержал его, раздвигая снова.

      — Не убегай лисёнок.

      Он лизнул ниже, цепляя уже распухшее кольцо мышц, играя с ним, заставляя омегу задыхаться от каждого прикосновения. Уён не мог сдерживать звуков — каждый всхлип вырывался сам собой, обжигал уши. Его бёдра дрожали, ноги сжимались, но Сан не останавливался. Он ел его — именно так, жадно, медленно, с вкрадчивыми, жёсткими движениями языка, проникая внутрь и снова возвращаясь к краю.

      — Сан… блять… Са-н…

      — Подними ноги, — прошептал он, отрываясь на миг, тяжело дыша. — Согни их, прижми к груди. Раскройся для меня.

      Кажется, тело Уёна подчинилось быстрее, чем разум. Он подтянул колени, откидываясь на подушки, обнажая всё. И в этот момент Сан замер на миг — смотрел, как блестит вход, как медленно сжимается и пульсирует, как его возбуждение вновь капает на живот, как щёки залиты краской, а глаза распахнуты, влажные, беззащитные.

      Сан больше не мог ждать. Его тело кипело от желания, живот ныл от напряжения, а член стоял так, будто не было никакой разрядки до этого. Он скользнул выше, проведя головкой по чувствительному входу, и почувствовал, как тот дрогнул ивтянул его сам, мягко, тепло, влажно.

      — Уже готов… — выдохнул он, прижимаясь ближе. — Твое нутро жаждет меня, как и ты сам.

      Он вошёл сразу — без прелюдий, — в один медленный, глубокий толчок, и Уён застонал, выгнувшись, запрокидывая голову на подушки. Всё внутри него было мягким, горячим, податливым, как будто созданным именно для него, для альфы, который знал, как владеть, как брать, как держать.

      Сан подался вперёд, опираясь ладонями по обе стороны от головы Уёна. Их взгляды встретились. Его лоб блестел от пота, грудь ходила тяжело, но взгляд был тёмным, насыщенным, пьяным от желания.

      — Прекрасен, — прошептал он, чуть отступив и снова толкнувшись.

      — Д-аа, ещё, — тихо проскулил омега, не сдерживая довольного стона.

      И альфа начал двигаться. Медленно, не торопясь, будто снова пробовал его на вкус — изнутри. Каждый толчок был чуть глубже, чуть точнее. И каждый заставлял Уёна стонать громче, извиваться сильнее. Тот прижимал колени к груди, как Сан и просил, и теперь был полностью распахнут — каждый сантиметр его тела был под взглядом альфы, под его контролем, под его властью.

      — Только посмотри на себя, — выдохнул Сан, скользнув ладонью вниз, к члену омеги, — посмотри, как ты дрожишь подо мной. Как принимаешь.

      — Мхм… альфа… пожалуйста… — голос Уёна дрожал, но был искренен, срываясь на стоны и судороги. — Глубже… сильнее… я не…

      Сан зарычал так низко, почти зверино, и начал двигаться быстрее. Звуки стали, громче, дыхание — резче. Он чувствовал, как тело лиса сокращается на каждом толчке, как оно будто само просит — ещё, быстрее, глубже. Он толкался так, что подушка съезжала из-под головы Уёна, а кровать скрипела в такт их движениям.

      — Скажи это, — прорычал он, склонившись к уху. — Скажи, кому ты принадлежишь.

      — Тебе… Сан, только тебе… — выдох срывался, — я твой, альфа… твой.

      Сан с каждой секундой двигался всё яростнее — его бёдра хлопали о бёдра Уёна с глухими, влажными ударами, будто пытались вогнать себя ещё глубже, в самую суть, до самого дна. Тело омеги снова сотрясалось, дрожало, изгибалось под ним, но Сан держал крепко — вцепившись в бёдра, вдавливая их вниз, не позволяя ни отстраниться, ни сбежать.

      Он чувствовал, как узел начал набухать. Это происходило быстро, почти правильно — как только Уён снова сжался вокруг него, громко вскрикнув и выгнувшись. Всё внутри него будто хотело удержать альфу навсегда.

      — Чувствуешь?.. — выдохнул Сан, дыхание сбилось. — Узел...

      — Да… да… — Уён судорожно вдохнул, задыхаясь, — не останавливайся… до конца…

      Сан застонал. Узел быстро наливался, раздуваясь в основании, раздвигая плотно сжатую плоть омеги, и лис вскрикнул снова — от натяжения и возбуждения. Тело его дернулось, пальцы вцепились в простынь, он стонал почти в плача — но не от боли, а от того, как сладко было быть удержанным, быть наполненным до конца.

      Сан толкнулся последний раз, резко, и узел встал на место.

      Он замер — прижатый до предела, в него полностью. Внутри было туго, жарко, живо. Плоть омеги дрожала, сжималась, дёргалась. Уён закрыл глаза, сбивчиво дыша.

      — Вот так… — Сан поцеловал его в лоб, не отпуская, не двигаясь. — Ты теперь мой.

      Оргазм накрыл его тёплой, пульсирующая волной, горячей и сокрушительный. Он издавал низкие рычащие звуки, отдавая всё омеге, пока не опустел до последней капли. А тело под ним содрогалось в ответ, реагируя, снова кончая на члене альфы, заливая грудь и живот новой порцией семени.

      Уён обмяк, дыхание было рваным, лицо красным, но с губ сорвался довольный, почти блаженный смешок.

      — Мы… блять… как звери, — прошептал он, не открывая глаз. — Даже узел… серьёзно?..

      — Я предупреждал, что не насытился, — ухмыльнулся Сан, всё ещё тяжело дыша. — А ты слишком сладкий, чтобы остановиться.

      — Какой голодный волк, — хихикнул Уён.

      В ответ альфа довольно хмыкнул и провёл ладонью по вспотевшей талии лиса, а затем прижал его к себе, стараясь не причинить омеге дискомфорт — потому что узел не позволял лишних движений. Но волк не был против, а наоборот. Он хотел оставаться внутри. Дольше. Насытиться не только телом, но и этой близостью.

      Он не помнил, когда именно уснул и потерял счёт времени. Может, на второй день. Может, на третьей волне оргазмов, когда тело уже отказывалось подчиняться, но инстинкт всё ещё вёл вперёд, заставляя двигаться, толкаться, удерживать, держать внутри, срываться с цепи, запирая омегу узлом так глубоко, будто хотел растворить его в себе.

      Тело Уёна стало мягким, будто привыкло к нему — принимало с той лёгкостью, с какой дыхание входит в грудь, а стоны уже не звучали, как мольбы, а как расплавленные, сладкие обещания, от которых у Сана сносило крышу. Всё смешалось: утро, ночь, пот, тепло под простынями и влажная кожа, которую он не мог отпустить даже во сне.

      Они даже не вставали с постели — альфа просто притягивал омегу к себе, сонного, податливого.Его руки сами находили бедра, язык скользил по измождённым соскам, губы ловили стоны. Уён скулил и плакал от чувств, от того, как натянуто было внутри, но не просил остановиться.

      Волк как будто пожирал его. Заново и заново. Поцелуи, укусы, грубые толчки, нежные ритмы. Уши, горло, грудь. Все доступные части Уёна становились его кормом, его зависимостью. Он не помнил, когда в последний раз ел или пил что-то, кроме стонов. Вода не нужна, когда рот Уёна так сладко приоткрывается, зовя к себе.

      Уён ломался под ним, но улыбался. Его ладони сжимали плечи, он цеплялся, царапал, умолял и дразнил. Иногда его взгляд был острым, хищным, будто он вёл Сана за собой, а не подчинялся. А иногда он был покорным до слёз, и это сводило Сана с ума.

      Он видел, как на бёдрах Уёна появились отметины, отпечатки ладоней, укусов, покрасневшие, распухшие соски, дрожащие пальцы. Альфа знал, что это он сделал это с ним, отчего волк внутри него довольно урчал.

      К последнему дню гон начал растворяться — не резко, а так, будто кто-то медленно отпускал удавку. Запахи стали легче, воздух чуть чище. Тело Сана, впервые за несколько дней, дало сбой: в костях появилась тяжесть, в плечах — ломота. Сан уже засыпал, когда Уён, разомлевший, лежал на его груди, пока его губы целовали шею. Альфа даже не понял как провалился в сон. Последнее, что он услышал — это тихое, почти шутливое:

      — Спи, мой альфа.

      Пробуждение было странным. Слишком тихим.

      Сначала Сан даже не понял. Рука на автомате потянулась к Уёну, но наткнулась лишь на смятую простыню, тепло рядом отсутствовало, и тишина в комнате была неправильной — слишком ровной, без чужого дыхания, без шороха, без тихих, раздражающих движений лиса.

      Он сел рывком. Сердце ударило в рёбра.

      Уён сбежал.

      Не было записки. Не было вещей, разбросанных впопыхах. Был только запах — тонкий, почти невесомый, будто издевательский: лёгкий шлейф цитруса, который цеплялся за воздух и тут же ускользал. Сладкий намёк вместо присутствия.

      Сан сжал кулаки так, что побелели костяшки.

      — Чёртов лис, — выдохнул он, и это прозвучало почти как признание поражения.

      Потому что Уён сделал ровно то, что умеют лисы: дал волку поверить, что тот охотник… а потом исчез, оставив ему одну-единственную дорогу — идти по следу.

      Сан встал медленно, чувствуя, как усталость отступает, сменяясь холодной, ясной злостью — на себя. На него. На эту игру.

      Он вдохнул ещё раз — тонкий шлейф цитруса щёлкнул по нервам, как поводок.

      И Сан оскалился.

      Охота будет весёлой.

      Но на этот раз — он не позволит инстинктам вести его вслепую. На этот раз он будет помнить, что ловушка — не всегда слабость добычи. Иногда это слабость охотника.

      И всё равно он пошёл по следу. Потому что волк уже выбрал цель. А Сан… Сан должен был решить, кем он будет, когда догонит: охотником или добычей.