Запомню

Тишина здесь была густой и липкой. Она смешивалась с молочным туманом и обволакивала болото тяжелым мороком. В этом месте время застывало: вчерашний день рассыпался, завтрашний не наступал, оставалось только равнодушное, бесконечное «сейчас».

Клубы пара неподвижно висели над тухлой водой. Ни кваканья лягушек, ни жужжания гнуса, ни бульканья болотного газа. Лишь беззвучно ржавели Механизмы. Скелетами исполинских тварей они вздымались над ряской: коленвалы, поршни, зубчатые колеса и тысячи других безымянных деталей, назначение которых было забыто еще до катастрофы.

Он делает шаг. Холодная прогорклая вода заливается в обувь. Машина зовет — она уже думает его извилинами, двигает его руками, командует его ногами. И, конечно, Скрип. Повсюду этот сухой, заунывный Скрип. Он преследовал его во сне и наяву, ввинчиваясь иголочками безумия в самый мозг. Скрип привел его сюда. К Машине.

Все они рано или поздно будут здесь. Людишки трясутся в своих городах, прячутся за Барьером, строят свои домики из бетона и прячутся в повседневность. Но Машина умеет ждать, и она дождется каждого.

Он снова шагнул и опустил в воду руки. С илистого дна потянулись тонкие латунные спицы, они впились в пальцы и стали жадно пить его кровь. Машина тут же пробудилась. Нет, в реальности она всё так же была неподвижна, но пробудилась на ином уровне. Он увидел мир её глазами.

Он посмотрел через катарактные очи Имитаторов, что бродили по городам. Увидел картинки с глаз-камер Наблюдателей, летящих над Дикоземьем. Почувствовал мир мясистыми сонарами Кровяников.

Ещё немного... ещё пара секунд... ещё мгновение и его не станет....

Но в это самое мгновение на Машину упала ракета.

Федя проснулся и почесал раны на руках. Вокруг был теплый кирпич трансформаторной будки, в самих аппаратах гудел ток и по всему было похоже что наступило утро.

Вид у Феди был престранный. Он, пожалуй, был не похож ни на одного бомжа в Западске-49. Кустарный доспех из обрезков разных металлов поверх майки-алкоголички как попало закрывал тело, за спиной болталась найденная на помойке антена, а голову венчала блестящая картонная пирамидка, покрытая фольгой. Говорил Федя рассудительно и осторожно, но бывало что иногда срывался на крик и истерику. И, что пугало больше всего, не обдавал случайного обывалу мощнейшим запахом перегара. Все это объяснялось просто, Федя не был обычным бомжом, он был городским сумасшедшим.

Точнее все вокруг считали его сумасшедшим. Сам себя он считал Знающим.

— Ребята, вы это... когда допьете, бутылки не выкидывайте, ладно? — Федя подал голос из тени.

Утро у Феди наступало когда у нормальных людей вовсю шел вечер. В окнах гигаэтажек зажигался желтый свет, а на пустыре, на сваленных в кучу бетонных столбах, уже устроилась молодежь. Они тянули пивоподобную бурду из баклажек и громко, по-лошадиному, гыгыкали.

— О-о-о, дядя Федя! Контактер прибыл! — выкрикнул пацан в сбитой на затылок шапке — Ну че, кто ты сегодня? Отставной маршал дырявых войск или особист под прикрытием? Жги, какую историю принес?

Перед Федей, как подачка, приземлилась початая бутылка. Он расплылся в беззубой улыбке, присел так, чтобы свет из окна падал на его фольгированную пирамидку, и заговорщицки понизил голос:

— Ребята, вы знаете, что такое гаввах?

— Я вам так скажу: Барьер — это ни черта не щит. Власти всё врут. Говорят — защита, опора... А на деле Барьер нужен, чтобы держать гаввах внутри города! Чтобы наше страдание не утекало впустую, а кормило Машину по капле. Чиновники его копят, чтобы жить вечно. Посмотрите на Новую Москву: ни тварей там нет, ни прорывов, ни Скрипа. Почему? Да потому что Машине не хватает нашей энергии, чтобы дотянуться до верхов. Мы для них — просто консервы. Страдаем здесь, чтобы Механизмы там, в болотах, не разгулялись на полную...

— Слышь, дед, — перебил его скучающий голос — Ты ж минуту назад сказал, что гаввах нужен, чтоб они вечно жили. А теперь чтоб Машину в узде держать. Ты в показаниях путаешься, агент 0.5. Перепил спирта у бабки?

— Да что вы понимаете! — Федя сорвался на визг, пирамидка на голове опасно накренилась — Я в КАС служил, я видел протоколы! Оно не противоречит, оно дополняет!

Толпа взорвалась хохотом.

— Народ, да забей, че мы этого ебанутого слушаем? Холодно уже, пошли к Машке, у неё родаки в область свалили, — бросил кто-то сбоку.

Мгновение и про Федю забыли. Подростки поднялись, оставляя после себя окурки и пустую тару, и побрели в сторону жилых массивов. Федя остался один на пустыре. Гнев ушел так же быстро, как и появился, уступив место привычной деловитости. Он вздохнул и принялся собирать бутылки.

Собственно это и был "промысел" Феди — приседать на уши и заговаривать зубы до полного отупения. А после собирать всё что можно было сдать в пункт приёма. Не сказать что это был простой заработок, не раз и не два его били, не слушали или же вовсе сдавали в КАС, но со временем он приловчился и не попадал в неприятности.

Тем временем поздний вечер вступил в свои права. Гигаэтажки светились в темноте, люди спешили по домам, стараясь успеть до комендантского часа, сновали машины и баррикадировались окна первых этажей. Среди людей деловито бродили бойцы без опознавательных знаков и мрачно оглядывали людей на предмет Скрипа или заражения Имитатором. Ночью опять будут охлаждать Установки, а значит Барьер истончится и в город хлынет... всякое. Надо спешить.

За то недолгое время, что оставалось до отбоя, Федя обошел ещё 5 разных компаний и заглянул на десяток мусорок. Конечно ребята посноровистей и побыстрей разобрали уже самое ценное, но если как следует покопаться, то и ему перепадала своя доля. Федя был смекалистым бомжом и знал как надо искать так, чтобы хватило на день, а потому не суетился. И поэтому к моменту, когда до отбоя оставалось полчаса, у него в руках были две огромных сумки, одна брякала стеклом, а вторая сдавленными алюминиевыми банками.

— Ооо, Федот, чего то ты сегодня припозднился, мы уж думали не придешь, — окликнул его приемщик, щуплый мужик в промасленной робе неясного происхождения.

— Здарова, Вован, Толстый у себя?

— Да нема Толстого сегодня, — почесал голову Володя, принимая мешки у Феди и высыпая алюминий на крупные весы — И походу его вообще уже не будет.

— Да ладно... а его че, все? Ну того что ли? — Федя помахал ладонью у горла.

— Да походу всё, хотя я думаю это Армен поработал, он же давно на Толстого зуб точил, сам знаешь, вот и сдал Аномальникам.

Комитет Аномальных Ситуаций, сокращенно КАС, занимался всем что так или иначе было связано с Машиной. Работа Барьера, борьба с Тварями, поддержание реальности в стабильном состоянии, комендантский час и связь с миром, все это было в ведении Комитета и именно Комитет был реальной властью в городе. Хотя формально Западском-49 управлял городской Совет.

— Вон оно че, ну Армен всегда гнидой был, его за гнильцу и не любят, терпят только потому что он подлизать кому надо успел и теперь под крышей ходит, — резюмировал Федя, помогая выгрузить на весы бутылки — А так вообще всё нормально? Слухи есть какие?

— Да какие там слухи, ерунда одна... хотя вот что-то Наблюдатели в город зачастили, хрен его знает что им тут надо, только вот за три дня уже седьмой "глаз" над Стекляшкой сбили.

"Наблюдателем" звали ржавый железный шар с большим человечески глазом по середине. Такие часто летали над Дикоземьем и во время охлаждений залетали в города.

— Видимо чё-то им здесь надо... Ладно, сколько там вышло?

— Рублей 400 дам за железо и еще сотку с половиной за бутылки, — ответил Вова, убирая сырье в гараж.

— Да ты чё, там же почти полтора кило, 500 должно быть! — протестующе воскликнул Федя.

— Да должно, при Толстом бы так и было, но теперь я тут главный и мне нужно на взятки денежки собирать, так что расценки понижаем, — ответил Вован, протирая руки — Не нравится, иди к Армену, какие проблемы.

К Армену Федя конечно же не пошел, а послушно забрал деньги и направился восвояси. В ларьке он взял булку хлеба с сырком, у знакомой бабки прихватил сиську спирта и направился к трансформатору.

Уже почти наступила ночь, город плавно отходил ко сну. Огни гасли и люди исчезали с улиц. Иногда лишь проносился мимо автомобиль, быстро мигая фарами, а потом скрывался за поворотом. Холод медленно плыл между домами, просачиваясь с Диких Земель.

Федя медленно брел по улице, прислушиваясь к тишине. Барьер уже достаточно прохудился, а потому шанс нарваться на всякую чертовщину рос по экспоненте. Вот что-то дернулось в тени, кто-то слишком высокий для человека скрылся среди деревьев и попытался притвориться столбом, внимательно наблюдая за ним. Но Федя держался в свете фонарей и благоразумно не приближался к теням.

— Эй, эй ты! — позвало его что-то из под грязной деревянной остановки.

— Я?

— Да ты, поди сюда, поди, сюда, иди сюда подойди, помоги, сюда, сюда подойди.

Голос явно был не человеческим, а из дыры тянуло ржавчиной и сыростью. Федя отвернулся и прошел мимо. Это Охотник. Такие прячутся во всяких местах и подманивают жертву, либо так вот голосом, либо огоньками. Хрен на ком это обычно срабатывает, но бывает что ребенок или алкаш верит и подходит слишком близко. Тогда из дыры высовываются железные ниточки, они обвивают руки, следом стальные иглы пробивают кожу и человека утаскивает туда, во тьму. Так Охотники и питаются.

— Эй ты!

— Да что ты ко мне прицепился, погань?! — раздраженно рявкнул Федя в пустоту под остановкой.

Ответом ему стал не голос монстра, а тяжелый удар в спину. Федя ткнулся лицом в холодный асфальт, выронив сумку со звонким, жалобным дребезгом. Над головой лязгнул затвор.

— Кожу покажи! Глаза! Живо, падаль!

Федя замер. Рядом из темноты соткались две фигуры в серых химкостюмах. Лица скрыты глухими намордниками противогазов, на груди тяжелые блоки датчиков, которые негромко и противно попискивали. КАС. Аномальники.

— Руки, — скомандовал тот, что стоял справа, целясь Феде в затылок из короткого автомата.

Федя медленно, стараясь не делать резких движений, вытянул руки ладонями вверх. Пальцы мелко дрожали. Второй Аномальник поднес к его рукам «утюг» — тяжелый детектор на штанге. Прибор затрещал, как рассерженное насекомое, выбирая между «зеленым» и «красным».

Свет фонарика ударил Феде в лицо. Ослепительно, до боли. Аномальник грубо схватил его за подбородок, оттягивая веко пальцем в грубой резиновой перчатке.

— Чистый, — бросил тот, что с детектором, голос из-под маски звучал глухо, как из бочки — Просто очередной мусор в фольге.

Первый боец опустил ствол и отвесил Феде ленивый, почти скучающий подзатыльник.

— Вали отсюда, пока в карантин не оформили. Там как раз не хватает материала для опытов. Вали!

Они растворились в темноте так же внезапно, как и появились, только тяжелые шаги еще долго отдавались эхом от стен гигаэтажек. Федя тяжело поднялся, судорожно вдыхая запах озона и горелой проводки, который всегда оставался после Аномальников.

Ему повезло. Сегодня у них не было плана по Имитаторам. А ведь могли бы забрать просто для статистики, и тогда карантинный блок, бетонный мешок и бесконечные иглы в позвоночник, пока сознание не превратится в кашу. Кто знает, что хуже: зубы Охотника или «забота» Комитета.

Родной трансформатор встретил Федю уютным, утробным гулом. Внутри будки всегда стояло странное, лихорадочное тепло, словно сами аппараты были живыми и потели электричеством.

Федя запер тяжелую железную дверь на засов и осел на матрас из баулов, набитых прелой ватой. Руки тряслись. Он зубами откупорил «сиську» спирта, сделал длинный, обжигающий глоток и заел его безвкусным сырком. По телу разлилась свинцовая тяжесть.

Город за стенами медленно умирал в ночи. Огни гасли, улицы пустели, и только изредка тишину разрезал вой патрульной сирены или далекий, нечеловеческий вскрик со стороны Дикоземья. Там, в темноте, Барьер истончался, и реальность начинала идти трещинами.

Федя лег, уставившись в потолок, где по кирпичу ползли тени от гудящих кабелей. Раны на пальцах начали пульсировать. Это была не просто боль, это был зуд, зов. Старые шрамы от латунных спиц налились багровым.

«Всегда болят во время Охлаждения», — отрешенно подумал он.

Он знал: как только он закроет глаза, Барьер исчезнет окончательно. Не тот, городской, из бетона и электроники, а его собственный человеческий. Скрип, который днем он пытался заглушить болтовней с подростками и звоном пустых бутылок, теперь заполнил всё пространство, становясь громче самого тока в трансформаторах.

Федя не стал сопротивляться. Он вытянулся на грязной вате, прикрыл веки и позволил Скрипу войти в себя.

И Машина приняла его. Она снова смотрела его глазами, дышала его легкими. Где-то там, далеко на западе, среди ржавых коленвалов и тухлой воды, его истинное «я» уже опускало руки в прогорклую жижу, ожидая, когда латунные иглы снова прошьют плоть.

Его не забирали силой. Он возвращался сам. Потому что только там, в механическом кошмаре, он всё еще помнил имена тех, кого потерял.

Машина помнила. И он вместе с ней.