«Запечатленное время»

Сценарий — это кастрация.

Для того чтобы сделать фильм, из Полининого рассказа придётся выкинуть девяносто процентов текста. Женя перечитывает его теперь, обнаруживая, как часто между строк клубятся мысли, спотыкается сердце, накатывает злость, полыхает гнев, греет любовь, и ничего из этого — не кино. В кино невозможно показать, как «в животе скручивается узел» — во всяком случае, этого точно не стоило бы показывать, иначе придётся ставить ценз 21+. Но если он уберёт все слова о чувствах, то не сможет собрать историю из оставшихся, ведь чувства — это самое главное. Это ядро обмана.

Очевидно: искусство строится на обмане чувств, парадоксальным образом делая их острее, чем в жизни. Жизнь проигрывает искусству, она разочаровывает: в ней всегда всё не так, как было обещано в детстве. Сказочники рисуют любовь, как у Ромео и Джульетты, а потом вы встречаете друг друга в офисе на десятом этаже бизнес-центра, он толстеющий и лысый, слегка шепелявит и шмыгает носом, и вот ты уже думаешь, что в чувства Юры и Володи верила больше, чем в свои собственные чувства к нему. Искусство призывает сострадать тому, кому бы мы никогда не стали сострадать: оно способно сделать привлекательным маньяка, психопата, убийцу, террориста — оно покажет нам его так, как мы никогда не увидим сами, и наше сердце ёкнет от переживания, вдруг доказывая: мы можем поверить в любовь к даже самым худшим из нас. Этот обман продлится до последних страниц, финального кадра или первого столкновения с ними в реальной жизни. Жизнь разрушает магию. 

Женю очень волнует этот легализованный вид обмана: кто есть творец, если не обманщик? Такой вид людей: они появились на свет с врождённым даром надувать других, и нет для них большей радости в жизни, чем применить свой талант по назначению, да ещё и за плату. Многие бы хотели зарабатывать на вранье: одни из них идут в телефонное мошенничество, другие — в творческие вузы. Жене бы пойти в первое — все его методы таковы, — но он смошенничал и оказался среди вторых. Это значит, он всё равно среди своих, может быть, он даже их король, главный из обманщиков.

Осталось только написать сценарий. Можно было бы о любви.

На ВДНХ людно, как всегда в жаркий выходной день: Женя смотрит на Марину через линзу для объектива (стащил у кого-то из операторской мастерской, уже и забыл, у кого), и Марина в ней смешно искажается, делается большой, расползающейся к краям — а если линзу перевернуть, то наоборот неестественно сильно сужается к центру. Она стоит у фонтана, красуется перед Женей, словно он действительно любуется: то ножку в сторону отставит, то кокетливо приподнимет плечо, и со всего этого ему смешно, а не радостно. По-злому так смешно.

Он не представляет, как мог бы написать историю о любви к девушке, даже если обманывать самого себя, наделяя выдуманный образ женского персонажа Федиными чертами. Это ведь не так просто. Женя вспоминает, как сегодня утром встретил Федю на общажной кухне: он сидел за столом, помешивал кофе в кружке, и щурился на солнечный свет, косым лучом падающий прямо на стол. В этом солнечном свете было хорошо видно Федину руку со слегка выступающими венами и тремя родинками-созвездиями (так близко они расположены), и Федины же курчавые волосы — когда он наклонял голову, то попадал в этот луч, и кудряшки на лбу подсвечивались. Над ними летали пылинки. Весь остальной Федя получался как бы в тени, и Жене хотелось дождаться, пока луч, смещаясь, доберётся до его лица, но Федя ушёл раньше. Он с утра всегда неразговорчивый, всегда без настроения. Женя и того хуже, но при виде Феди из него лезет излишняя говорливость — Федя, в общем-то, потому с кухни и ушёл.

Если бы можно было снять фильм об этом, у Жени, наверное, даже нашлись слова. Но как написать о ней, садящейся рядом на скамейку, о ней, спрашивающей: «Куда дальше пойдём?», о ней, смотрящей так преданно и влюблённо, что становится тошно? Это ведь не её рука была в том луче, и не её волосы подсвечивались солнцем — а если Женя представит, что всё-таки её, то не поймёт, что особенного покажут эти руки и эти волосы? Наверное, Федя смог бы сказать — что. Федя смотрит на неё так, как Женя смотрит на Федю.

— Хочешь, куплю тебе мороженое? — он кивает на один из киосков неподалёку от фонтана.

Марина усмехается:

— А потом снова попросишь вернуть за него деньги?

— Да ладно, это была шутка.

— Но деньги я вернула, а ты не возразил.

Женя пожимает плечами:

— Повелась, получается.

Он не знает, зачем Марина его терпит. Его, его шутки, его отношение, его равнодушный усталый взгляд под вечер, когда она приходит к нему в комнату, чтобы заняться сексом, а Женя встречает её с видом человека, делающего одолжение. Он себя таким и ощущает, хотя выбрал Марину не потому, что она в него влюблена. Она никогда не была в него влюблена. Он выбрал её, потому что в неё влюбился Федя, и Женя, поняв это, устранил всякую возможность для их сближения — сблизился с ней сам. Так, как он ухаживал в те дни, и так, как врал на тех свиданиях, Женя больше не ухаживал и не врал никогда. Впрочем, эту историю стоит, наверное, рассказать сначала.

Если отмотать её на несколько кадров назад, можно будет узнать, что Федя встретил Марину, когда учился на втором курсе режиссёрского факультета, а Марина — поступила на первый курс актёрского. Восемнадцатилетняя девчонка, когда Феде было уже двадцать пять и он учился на дополнительном высшем. Она снялась у него в каком-то учебном этюде, а потом Федя прожужжал о ней все Женины уши: она такая талантливая, такая красивая, так хорошо справляется с режиссёрскими задачами. Женя тогда скривил лицо, закатил глаза и на манер отсталого передразнил Федю: «С резисёрськими задачами» — это и был весь его ответ.

Где тогда был сам Женя? Работал корреспондентом в газете «Шишки и лес» в их родном шахтёрском городке, из которого Федя вырвался как раз потому, что работать в «Шишках и лесу» ему наскучило. А Женя никакой другой работы и не знал — куда уж ему Москва, магистратура и кино? Но Федя с таким восторгом отзывался об этой девчонке, что Женя прилетел его спасать — взял в охапку Полинины работы и прилетел.

С тех пор прошло два года: Федин фильм не приняли, он проболтался год без дела, Женя доучился до второго курса, Марина стала двадцатилетней, и теперь они сидят на скамейках на ВДНХ и кормят уток. Мороженое он так и не купил, а Марина не напоминает об этом, даже когда Женя говорит:

— Ладно, пошли в общагу.

Вот и всё свидание.

Марина многое прощает ему за то, что он взрослый. Двадцатипятилетний мужчина, он выглядит в её глазах гигантом, и знает об этом — и этим пользуется. Женя откуда-то ещё интуитивно знает, что мудачество добавляет взрослым двадцатипятилетним мужчинам привлекательности — особенно в глазах девочек младше на пять лет. Ухмыльнуться, подмигнуть, сально обшутить, глупо подстебнуть, захлопнуть перед её носом дверь, трахнуть, а потом, не дав ей кончить, сказать: «Всё, мне надоело». Женя успел использовать все методы. Марина иногда говорила ему: «Идиот», а потом приходила снова.

Но настоящий идиот — Федя, и поэтому у него нет шансов. Князь Мышкин. Всё время что-то мнётся, заискивает, в глаза заглядывает, робеет так, как будто это он младше, а не она. Он ещё и неловкий в этом всём ужасно: начнёт двери открывать, обязательно что-нибудь уронит, потому что в другой руке у него будет книга Тарковского «Запечатленное время» (скорее всего, её и уронит), запутается в руках, в ногах, в словах, вместо: «Привет, Марина» произнесёт что-то бессвязное и лишь отдалённо напоминающее человеческую речь, а она пройдёт мимо, даже не заметив, и единственное внимание, которым она лишь иногда будет одаривать Федю, будет случаться в их с Женей личных разговорах. В этих разговорах Марина, вздыхая, скажет: «Удивительно, что вы лучшие друзья, он такой… другой». Это «другой» прозвучит тоном, по которому Женя ясно поймёт, что она имеет в виду. Другой — странный, скучный, мягкотелый, неинтересный, нехаризматичный, неумеющий ввернуть шутку, наивный. Женя в такие моменты всегда хочет ответить ей: «Дура ты тупая, ты вообще не понимаешь, о чём говоришь, ты людей не понимаешь, малолетка, а он добрый, сука, он добрый, ты если бы не была такая тупая, то давно бы уже дошло, что нужно быть с ним, а не со мной, но, слава богу, что ты набитая дура, храни тебя господь!». Всю эту длинную реплику Женя произносит в мыслях, а вслух, не меняясь в лице, только хмыкает: «Ну да».

На выходе с территории ВДНХ он всё-таки покупает мороженое — только для себя, — а потом демонстративно ест его перед Мариной, пока они идут до общежития. Там, открыв двери (и намереваясь зайти первым), он неожиданно сталкивается в них с Федей, и случается феерия глупых телодвижений: Женя, разволновавшись, подаётся в сторону, дверь чуть не зашибает Федю, который, видимо тоже разволновавшись, почему-то её не ловит, и тогда её ловит Женя — обеими руками, мороженое падает на пороге, у Феди из рук падает Тарковский, прямо в мороженое, звучит его смущённое: «Ой», Женино злое: «Бля», и Маринин неуместный смешок.

— Чё за комедия… — с ворчливым возмущением Женя наклоняется, чтобы поднять книгу, и с сожалением сообщает Феде: — Андрей Арсеньич пострадал.

— Ничего, это личная, не из библиотеки, — успокаивающе — будто Женя и вправду волновался — заверяет Федя, забирая книгу.

— Ты как будто не из этого века, — Женя улыбается ему, наблюдая, как Федя носовым платком (господи, кто вообще сейчас носит с собой носовые платки, если не болеет?) протирает обложку.

Федя, подняв на Женю голову, вдруг тоже улыбается ему, и в этот момент слышится нарочито неестественный Маринин кашель.

— Я вам не мешаю?

— Мешаешь, — честно говорит ей Женя.

Марина, как фурия, проносится мимо них, теснит Федю в дверном проёме (для этого толкает его в плечо гораздо сильнее, чем стоило, и Федя невольно вжимается в Женю), и Женя чувствует удовлетворение от её ревностной злости.

А Федя — нет. Федя, обернувшись, с тревогой спрашивает у Жени:

— Она что, обиделась?

Тот с равнодушием пожимает плечами.

— Марин! — Федя кричит её имя вглубь холла. — Да подожди ты!..

Он устремляется за ней, и торжествующее злорадство мигом сменяется разочарованностью. Если он утешит её, всю такую обиженную, она может его заметить. Классика жанра: все они так и влюбляется в тех, кого считают слюнтяями.

Только Федя не слюнтяй. Женя уверен: он единственный понимает, какой Федя на самом деле.

Вздохнув, он присаживается на корточки на крыльце, опускает палец в холодную массу мороженого на асфальте, зачерпывает и облизывает. Вкусное было.