Заметка о "распаде"

Интересная заметка и поставлен важный вопрос, который, с момента его чёткой формулировки Фрейдом в «Методике и технике», для аналитиков то и дело становится поводом для ревизии в осмыслении понятия симптома, однако, очень часто, - ревизия эта оборачивается постановкой «Ревизора».

Хотя, как было сказано, формулировка Фрейда о «вторичной выгоде» точна, однако по своей манере она афористична и её истолкования очень часто приводят к сильным искажением в осмыслении клиники. Соответственно, следующая за тем рекомендация: «Не ставить целью анализа работу со вторичной выгодой - поскольку она пройдёт сама в ходе успешного вмешательства», - пробегается глазами как если бы ничего не значила. Этот технический ориентир важен не только потому, что видимое наслаждение от симптома является важным индикатором аналитической динамики и «лобовое» вмешательство лишило бы аналитика ориентира и привело бы в непредсказуемым последствиям, но и сама по себе «целеориентированность» - автоматически бы перевела аналитическую ситуацию на рельсы «желания лечить». И потому, можно сказать, что неразработанность заданного понятия остаётся на откуп теоретического влечения аналитика.

Далее, мы хотели бы отметить, ещё 2 момента: зависимость специфики симптома от структуры и его «адаптогенную механику». Как может показаться, указанное - для аналитика является чем-то из области «здравого смысла», однако, на поверку, оказывается, что всё далеко не так однозначно и очевидно. Когда речь заходит о психозах, «звёздные» случаи Шребера или Джойса их их внимательное прочтение учит нас рекомендации: что ни в коем случае нельзя к бреду психотика относится буквально и воспринимать его - как «сокровищницу», к которой нужен инструментальный подход. Иначе говоря - как материал. Об этом не стоит стыдиться напоминать себе всякий раз, когда о данном типе знания заходит речь. Почему? Нужно отметить иной аспект опасности «идентификации» с бредом. Мы помним, что у психотика нарушено функционирование отцовской метафоры. Как следствие, фигуративное измерение речи «ломается» и само место «поломки» становится «пропускным пунктом без ворот» - для метонимического скольжения. Так вот, когда аналитик берётся «составлять болезни», он себе вполне может не отдавать отчёта, что «протезирует» (или - восполняет) собственной метафоричностью нехватку психотика. Например, такие тропы, как: «Расползающийся мир», «амнестическая пропасть», «глубоко о чём-то задумывался», да и, в конечном счёте само адаптационное свойство бреда - ничто иное, как метафоризация нехватки психотика. Имея в виду клиническую строгость ведения протокола аналитической работы с подобной структурой в качестве «золотого стандарта» о не вписывании означающего материала со стороны аналитика в практику ведения случая, мы, тем не менее, не будем настаивать на буквальном соблюдении этого правила, но отметим, что «желание вписать», как могло уже стать понятным, - это вопрос желания аналитика.

Далее. Вернёмся - к «адпационности симптома». Имеется серьёзный вопрос о «полном распаде» - настолько ли его возможность «полна». Здесь для толкования будет уместен афоризм Лакана: «ничто не является всем». Само по себе бессознательное - не является антагонизмом сознания, а - стоит по ту сторону этого различения. Несмотря даже на то, какую скромную роль отводил ему Фрейд - «рассеивающей поверхности», нам важен логический характер задействования концепта. Бессознательное, понятое как «негатив» сознания (не существует того, чего я не могу осознать) - терпит неудачу, когда наступает момент его оглашения Другому: т.е. акт высказывания. Попробуем рассмотреть. Ситуация 1: когда я говорю себе, что осознаю себя, следующий виток этого осознания теряет объект и переходит в бесконечность осознания осознания. Это тупик тавтологии - то есть об этом не было необходимости говорить «себе». Ситуация 2: я сообщаю другому, что у меня есть сознание, заведомо допуская, веря, что он обладает тем же самым. Тут-то кроется 2 проблемы: если у другого то же самое, зачем, тогда, об этом снова говорить? И снова - тавтологичность. Однако мы зафиксировали факт высказывания - оно было совершено -и если допустить, что это высказывание совершается с некоторым намерением, измерение тавтологии редуцируется. Скажем, «обращенная форма»: я сообщаю другому о том, что осознаю себя с допущением о том, что он - «сознателен» - именно для того, чтобы утвердить, что я - обладаю сознанием. Иначе - другого способа удостовериться, минуя наслоение саморефлексии, у меня просто нет. И время от времени мне зачем-то нужно прибегать к повторению такого высказывания. И вот сама повторность - это та пружина, задействование которой может дать хоть какую-то достоверность о присутствие моей осознанности. В общем смысле, актом здесь выступает - необходимость «зафиксировать» через торможение утрату объекта достоверности сознательности собственного Я за счёт референции не к уже утрачиваемому объекту, а Другому - как гаранту достоверности. Только через подобный непроизвольный акт, может создаться видимость совладания с «демонической бездной» значения того, чем же на самом деле может выступать: «сознание - это».

Рассмотрим повторение на предмет тавтологии по аналогии с т.н. парадоксом лжеца с острова Крит в следующем виде: на острове Крит все жители повторяют. И один из жителей говорит нам: я повторяю, что повторяю. Без планов акта и содержания высказывания - с одной стороны, и расщепления означающего - с другой, высказывание критянина тавтологично и парадоксально: нам непонятно, повторяет ли он одно и то же или - повторяет троп повторения (повторение - ради повторения) безотносительно содержания. Так вот, акт этого высказывания: означающее «повторение» - расщеплено. Говоря иначе, «повторение» само с собой не совпадает, если угодно, в своей функциональности. Условия «все критяне повторяет» - может быть именно различительным признаком групповой идентификации, благодаря которой вводится различие «свой-чужой». И если критянин сообщает нам о том, что он повторяет повторение, в акте высказывания - содержится, говоря условно, код, намерение которого проверить нас, критяне мы или нет, или, быть может, предварение к инициации к «своим». Для чего мы заострили на этих, как кажется, мало относящихся обстоятельствах, внимание? А сделано это было для того, чтобы совершить резкий возвратный переход к тому, с чего начался этот абзац и постараемся его связать с вопросом о различении структур. Для этого - вновь обратимся к Фрейду.

В постулировании различения принципов - наслаждения и удовольствия, - Фрейд ставит под сомнение возможность «полного распада». Говоря о «минимально возможном» уровне напряжения, Фрейд, не определяя количественно этот порог, бескомпромиссно настаивает на некоторой постоянно отличающейся от (абсолютного нуля) велечине. Конфронтируя Ромена Роллана в вопросе о возврате к состоянию первичной «нирваны», он дал тому отповедь, согласно которой, говоря словами Лакана: ex nihilo nihil - ничего из ничего не бывает. Мы понимаем это так: бессознательное, в своём «распаде», не может свестись к некогда изначально предсуществующему, нейтральному «ничто»; его образования - есть ничто иное, как необходимые образующие, без которых и во имя которых речь о них (и благодаря им) не могла бы иметь место вообще. Что было задано в некотором, условно, всегда существующем положении вещей. Такому положению вещей, которое синхронично соприсутсвует как в обсуждаемой заметке, так и в ныне длящимся повествовании как условия возможности. Следовательно, даже во взятой «феноменологии» такой отягчённой травматическим событием клинической картины бредогенеза (как описано в заметке), нет необходимости постулировать «сберегающий», адаптирующий характер симптомообразования - поскольку этот клинический кейс лишь демонстрирует нам «элементарные» основания того, как изначально функционирует психический аппарат - благодаря «случайной поломке» своих частей. И действительно: когда Фрейд удивляется «неудачной попытке» самоисцеления Шребера, он развивает логику своих рассуждений вокруг факта «выворачивания» бессознательного наизнанку - как клинически фиксируемого факта. «Попытка исцелиться» - по своей «природе» является элементом бреда (как симптомом компонент навязчивости - борьба с навязчивостью) и именно неудача, остановка дальнейшего «расползания» бреда исцеления позволяет психотику «нащупать» границы, в поисках которых он так нуждается: по крайней мере, очертить, дифференцировать «его» «картину мира», бредовую систему - от мира «внешнего»; и выставить факт этого очерчивания, свою уязвимость, максимального широкому кругу лиц в качестве достаточно основания своего «исцеления» и подтрунивая над этим «внешним». Эта симптоматическая избыточность, тщательно фиксируемая самим (!) Шребером и обсуждаемая Фрейдом, решительно восстают против допускаемой термодинамической аксиомы в гипотезе «сдерживания полного распада»: о том, что система, рано или поздно, постепенно теряет изначально «накопленный» запас энергии и распадается в «ничто». Имплицитно изменяя эту аксиому, Фрейд постулирует, что даже при «термодинамическом распаде» остаётся что-то ещё. И это «ещё» - ничто иное, как Буквы. Буквы - Имени-Отца, возвращающиеся в Реальном. Как в случае с «человеком-волком», отбрасывание носит частичный характер. Даже если Имя-Отца отбрасывается «полностью», возвращается оно - «буквенным роением» в феноменологии бреда. Мы помним, что имя этой буквы - объект малое а. И тут важно сделать пояснение.

Фрейд, говоря о принципе реальности, утверждал, что его функционирование продиктовано сугубо логикой повторения поиска изначально утраченного объекта, которого никогда не существовало. В свою очередь, реальность обходного манёвра, который субъект вынужден повторять для удовлетворения влечения, модифицирована отказом в галлюцинаторном удовлетворении означающим следом Имени-Отца. При форклюзии, в бредообразовании, мы сталкиваемся с «обнажением» того, что является «неустранимым остатком» ранее утраченного галлюцинаторного объекта. Что и является пресловутым «а». Это «частичное» обстоятельство бесконечно далеко удаляет адаптационную гипотезу от функционирования психотической структуры как таковой: даже если указанный в «заметке» субъект не способен «порождать нормальную» речь в реальности, он, тем не менее, своим случаем красноречиво показывает возобновляемую повторность того, что получение галлюцинаторного удовлетворения - более «невозможно» (невозможно ничего не говорить), потому как «что-то о себе рассказывал и замолкал и о чём-то задумывался». «Неустранимость», элементарные образования - вот тот «гарант», на основе которого аналитик и может иметь претензию на иной теоретический взгляд и работу с психозом: «протезирования» бессознательного. И если, на теоретическом уровне, из невроза навязчивости психоз «порождается» в виду избыточного удержания и пестования «своего маленького грязного и бесконечного ценного секретика», в силу которого вина перед отцовской инстанцией становится невыносимой, то при истерии - психотизация субъекта становится объектом-доступом для «восполнения» наслаждения, но только - через теоретическую конверсию: чтобы психотик не так «достаточно хорошо» купался в наслаждении.

В завершение, стоит вновь попытаться немного развить мысль о статусе теоретического высказывания. И снова - обратимся к Фрейду. И к Лакану - за компанию. Мы помним, как последний характеризовал картину мира: не то как сошедший со сцены историчности дискурсивный «шлак», но и, сугубо по-хайдеггериански, заявлял, что из подобного «шлака» картина мира и стремится представить себя в качестве (реального положения дел) «картины мира» - для Другого. Когда мы сталкиваемся с присутствием - явным или подспудным - адаптационной гипотезы, и прописываемым её средствами клинической картины, о никогда не стоит забывать о неразрывной сверхдетерминации - теории осмысления и практики записи. От которых, в свою очередь, уже следует прямая зависимость и клинической практики. Так вот: травматическое событие нейронного субстрата, что описывается Саксом, не является чем-то внешним и нейтральным по отношению к «материальным и объективным» следствиям, а, наоборот, само является теоретической «причинностью» «бредового стиля». Иными словами, именно такая описательная стратегия «скрывает» тот факт, что по ту сторону описательных средств располагается конкретное «намерение» представить для Другого картину, как: «психика справляется с самыми тяжёлыми обстоятельствами жизни - несмотря на угрозу её полной аннигиляции». «Нам есть, чему поучиться даже у таких пациентов… у нас есть надежда на спасение».

Увы, мы можем лишь грустно возразить, что, например, даже в случае тяжёлой патологии (пусть и несравнимой с тем, что приводится в заметке) - лакунарной деменции - у Андре-Мари Ампера, опираться мы можем лишь на желание, опосредованное символическим порядком. Ампер - «не помнил» актуальные события, его «оперативная память» претерпела почти полный распад. Но он желал «упорствовать» в том, что было его страстью, продолжая ставить эксперименты. И записывал всё, что с ним происходило: ««Однажды, уходя из дома, он оставил записку на двери: «Хозяин будет дома только вечером»», - хотя, надежды на «спасение» у него никакой не было. И мы надеемся, что своим «управляемым бредом» - смогли продемонстрировать нечто подобное. Ведь и данный текст - "симптоматическое образовании", продукт тревоги относительно означающего "симптом".