Заказик
АнтаресВ нос бьёт больничный запах. Переливается смесью спирта и нашатыря, мешается с сыростью и разливается в глубине легких просроченными рецептурными препаратами. В горле пересохло, а на языке чувствуется странная горечь. Ноги кажутся ватными, а в голове царит болезненная пустота.
Иоши чуть дергает рукой, чтобы проверить, слушается ли её тело. Кончики пальцев касаются ладони, и оно с облегчением прерывисто выдыхает через нос.
Значит, не всё так плохо.
Слышится металлический звук, звон и скрежет. От громкости всего этого, даже если шум почти не слышно стороннему наблюдателю, кровь мерзко бьёт по вискам и шевелится по всему телу. Иоши чувствует, как она разливается по её рукам и ногам, как затекает в сердце и идёт к мозгу.
Оно открывает глаза, но тут же морщится от яркого больничного света. Приходится прикрыть их снова и попытаться ещё раз после нескольких мгновений.
Теперь к металлическому звону, который тут же прекращается, добавляются ослепляющие лампы, и Иоши готово провалиться в тяжёлый сон снова ещё раз. Лишь бы не чувствовать такой непомерной головной боли, от которой хочется спрятаться всеми возможными способами.
Оно старается усесться на больничной кушетке по мере своих возможностей, но удаётся это с трудом.
Ноги становятся ватными, руки мелко дрожат. Спирт, нашатырь и неясная сырость заполняют легкие до краёв и скребутся когтями о череп изнутри.
Паника медленно, но верно подступает к горлу и застывает ледяным комом. Её бьёт озноб, и жар испепеляет собственное тело.
Дыхание сбивается, каждый вдох даётся с трудом. Потому что больница – где бы та не находилась – проникает под кожу Иоши, и заставляет сознание перевирать действительность.
– Тише-тише, дорогое... – неожиданное прикосновение к своей руке заставляет крупно вздрогнуть и зажмуриться. Иоши слышит знакомый голос, но не хочет даже думать о том, кому он принадлежит. Потому что это бы означало, что оно оказалось здесь вместе с...
Канаде?
Ашитоми резво мотает головой и вцепляется пальцами в чужую руку. Девушка касается её плеча мягкими поглаживаниями, но ничего из этого не делает ситуацию лучше. Ничего из этого не заставляет панику отступить.
– Открой глаза, ну же. Здесь только мы, не беспокойся, – чужой голос мимолётно успокаивает, но это оказывает эффект ровно до того момента, пока Канаде не замолкает.
Стоит ей перестать говорить, как страх снова возвращается и сковывает каждую мышцу.
Иоши медленно выдыхает, пытаясь успокоиться. Сосредотачивается на голосе любимой, сильнее сжимает чужую руку и усиленно принимает реальность, в которой оказалось.
Неясно, как и почему, но оно в больничной палате с Канаде под боком.
Ладно?
Ашитоми наконец открывает глаза и ещё раз застывает в ужасе.
Оно оказалось в больничной палате с Канаде в медицинском халате под боком.
Но девушка любовно касается её щеки, чтобы вывести Иоши из собственных мыслей.
Оно привстаёт на кушетке, смотрит на Канаде расширившимися зрачками и гулко сглатывает.
Это Канаде, верно? Ашитоми хорошо её знает, Канаде не может причить ей вреда, Канаде не может сделать ничего из всего, что могут сделать врачи, но-
Каждый раз, когда оно переводит взгляд на халат на чужом теле, желудок скручивает от ужаса.
– Да, я... Да, конечно... – её партнерша аккуратнейше касается губами чужой щеки и улыбается. Отходит от девушки, чтобы вернуться к бесконечным ящикам со всем, что только может находиться в кабинете врача, и напоследок дарует слабую улыбку.
Канаде не может пугать так, как она делает. Это странно. Иоши не должно испытывать и толики того, что чувствует сейчас.
***
– Милое, не беспокойся. Это просто небольшая... Ролевая игра? – Канаде улыбается так невинно, что это обескураживает. Она снова присаживается на край кушетки, тянется к партнёрше и поглаживает её руку по всей длине. Нежно касается плеча, запечатлевает невесомый поцелуй на носу и снова отходит.
Тот, кто ведет себя так, не может причинить вред, верно?
Канаде ведь... Изо всех сил старается успокоить Иоши.
– Как себя чувствуешь? Ты такое бледное... – Канаде подходит ближе. На её руке болтается пыльный медицинский жгут, меж пальцев зажат катетер для сдачи крови и небольшая пробирка. Её голос, всё такой же приторный и навязчиво мягкий, ударяется о стенки черепа и эхом отдаётся в голове.
Иоши отшатывается от девушки, как от огня. Это движение отзывается пульсирующей болью по всему телу, но Ашитоми быстро оказывается на другом краю больничной койки, подальше от девушки. У которой, кажется, не самые светлые намерения.
– Боже, светик, я не собираюсь делать тебе больно, – она цыкает, явно раздражённая чужой реакций. Настойчиво подходит ближе, садится на край и тянется свободной рукой к напуганной Иоши, – Ты ведь знаешь, что я бы никогда!
Её голос звучит настолько обиженно и болезненно, что Иоши начинает чувствовать себя худшей партнёршей. Тревога в груди от чужих действий легко мешается с чувством вины от собственного страха.
Канаде правда не такая: обычно она любящая, заботливая и милая, так что... Очевидно, что реакция блондинки так сильно её расстроила.
Поэтому оно зажмуривается, лишь бы не смотреть на девушку в медицинском халате, и напуганно протягивает руку. Чувствует нежное прикосновение чужих пальцев к своим костяшкам, потом щекотное касание ногтями тонкой кожи запястья. На мгновение весь страх отступает на задний план.
Но тут же возвращается, стоит Канаде заговорить.
– Это не будет больно, милое... Просто немного неприятно, – доселе очаровательная улыбка теперь кажется звериным оскалом.
Иоши натянуто улыбается и поджимает губы. Горло саднит, и даже открыть рот, чтобы хотя бы попытаться возразить, кажется непомерным усилием. Так что ей гораздо проще просто... Крепко зажмуриться и представить, что ничего этого не происходит.
Что её вену не протыкают катетером, что Канаде не дёргает руку Ашитоми каждый раз, когда оно прижимает конечность немного ближе к себе, что ни одного из поцелуев в эти моменты не существует.
Потому что боль и страх разливаются по телу и становятся толчками собственной крови, которая затекает в пробирку. Каждое биение сердца оставляет отчетливые следы на руках вдоль вен.
Но как только Иоши открывает глаза, они чудесным образом испаряются.
– Вот и всё! Видишь, ничего страшного, – Канаде отходит обратно к столу с бесконечным многообразием медицинских штук, и Иоши чувствует, как ком в горле разрастается.
Это не было больно.
Это было страшно.
Потому что Канаде делает ровно то, что делает кто угодно другой в подобной обстановке: выполняет работу врача.
Но, боже правый, это Канаде, она не может быть такой же, как остальные врачи. Она сделала больно, но определенно точно сделала это не специально. Она просто немного не рассчитала силу, немного не рассчитала тон голоса, немного не рассчитала время, немного не...
Иоши просто немного устало.
– Видишь, всё не так плохо. Нечего было метаться, – тон Канаде теперь звучит ещё недовольней, хотя она сделала всё, что могла. От этого грудь Ашитоми приподнимается в тяжелом вздохе, оно поджимает колени к груди и утыкается в них лицом. Место, из которого вынута игла, чуть побаливает, капли крови пачкают одежду.
Но физическая боль беспокоит гораздо меньше, чем следующие мгновения.
– Успокойся. Это будет несильно больнее, чем всё, что ты пережило, – Канаде демонстративно закатывает глаза. В одной из рук она держит небольшой шприц, наполненный какой-то розоватой жидкостью. Иоши, кажется, должно было слышать, как девушка его набирает, но ни звука бьющихся друг о друга ампул, ни металлических ударов оно не слышало. Наверное, было слишком погружено в себя?
– Нет... – протест выходит хриплым и почти неслышным. Ашитоми повторяет ещё раз и ещё, но вместо крика выходит лишь еле слышный шёпот. С каждым разом получается всё тише и тише, будто сама заброшенная больница не хочет, чтобы Ашитоми услышали.
Иоши быстро встаёт с кушетки, но тут же обессилено хватается за держатель для капельницы. Ноги всё ещё ватные, а язык ворочается во рту после долгого – теперь оно не уверено, что не принудительного – сна.
– Не подходи... Не... Надо... – он страха за собственную жизнь дыхание учащается, а конечности холодеют. Иоши до побеления костяшек цепляется за металлический держатель. Верит, что это может хоть как-то её спасти.
– Это лишь один небольшой укол. – цедит Канаде сквозь зубы и подходит слишком угрожающе. Каждый её шаг отдаётся пульсацией в голове, и Иоши неуверенно пятится. – Маленький и безболезненный укол. Ты даже ничего не почувствуешь. – девушка пожимает плечами.
Ашитоми не хочет смотреть на её лицо.
Не хочет видеть в любимом человеке эту неясную ярость. Не хочет видеть, как ненависть исказила её улыбку. Как злоба заставила Канаде отвергнуть привычную милость и стать болезненно жестокой к самому близкому для неё человеку.
***
Иоши чувствует неприятный, острый укол в шею и зажмуривается. Не от страха, а потому, что веки тут же наливаются свинцом и сами закрываются, а страх – лишь следствие.
Конечности немеют ещё сильнее, будто оно становится лишь марионеткой в чьих-то руках, а любые звуки медленно отходят на второй план и растворяются в неведении.
Иоши падает на пол, не уверенное, что ударяется о кафель.
В нос бьёт больничный запах. Переливается смесью спирта и нашатыря, мешается с сыростью и разливается в глубине легких просроченными рецептурными препаратами.
Отдаётся вкусом предательства и скорой смерти на языке.
Ни одна мысль больше не постигает сознания Иоши. Потому что Канаде сдержала своё обещание: Ашитоми правда ничего не чувствует.