Закат

Тихие завывания лёгкого летнего ветра, лишь немного раскачивавшего волосы, собранные в неаккуратный хвост, были почти единственными звуками, вместе с криками чаек где-то над головой, которые слышал мужчина, сидя на одинокой скамейке на краю утёса и наблюдая за бьющимися о скалы волнами. Ожидание заката было всегда чем-то особенным, но сейчас оно казалось ещё особеннее, ведь ждал он не только закат.

За эти годы многое изменилось: вначале переезд на уединённый маяк на острове посреди моря, а после многие события, случившиеся с остальными без него, судьбы многих красными нитями сплелись в удивительный узор. Вот и сейчас в его небольшом доме ужин готовил уже не "демон", как казалось когда-то давно, а обыкновенный, вернее, на самом деле, самый необыкновенный на свете, глюк, сейчашний глава дровосеков. 

Думая об этом Альцест немного усмехнулся, никогда бы раньше он не подумал бы даже о том, что судьба сплетётся именно так и он окажется здесь, добровольно отдав свою должность и поселившись на небольшом острове, став простым смотрителем маяка. Не самая ожидаемая судьба для бывшего президента, но именно так он стал наконец счастлив, хоть мужчина и был тут один, но, на самом деле, ему никогда не было одиноко или печально, скорее даже было просто до дрожи спокойно, тут он нашёл то умиротворение, которое искал много лет.

От мыслей человека отвлекли тихие шаги сзади, очень знакомые шаги, заставившие немного улыбнуться. Алфёдов ходил всё так же тихо как и раньше, его всегда выдавал не стук каблука о землю, а тихий скрип снега в обуви. Так всегда ходил только он.

Даже не смотря на парня Альцест знал, что тот привычно остановился где-то в метре от скамейки и, наверное, как всегда немного теребил отворот рукава или поправляли и так аккуратно завязанный галстук, прежде чем осмелиться прервать тишину.

Алфёдов выглядел в точности как и тогда, тогда давно, почти двадцать лет назад, когда контора дровосеков была такой как раньше, он ни капельки не изменился внешне, что и неудивительно, големы не растут по настоящему, так как растут и стареют люди, кажется парень перестал менять своё тело тогда же, когда глюк достиг своего пика развития, что же, это было не удивительно. Даже немного смешно, что сам Альцест перестал быть человеком примерно в то же время и они все вместе остались внешне такими же как тогда давно. Но морально оба парня всё же сильно повзрослели, мужчина всё никак не мог унять гордость, разливающуюся сладким мёдом по душе, когда слушал их истории, его дети выросли и правда великими не-людьми.

— Джуст попросил тебя позвать, говорит, что почти закончил с готовкой, а ещё мы немного прибрались у тебя на кухне, — тихо проговорил снеговик, будто боясь потревожить чужое ожидание, — если что, можешь не спешить, ещё есть время...

— Лучше начинайте ужинать без меня, хочу ещё немного побыть тут, — голос Альцеста был очень мягким, но он и сам не понимал: это из-за накативших воспоминаний или из-за ожидания, — вам стоит поесть пока всё ещё горячее.

— А ты...? — вопрос был немного глупым, Алфёдов и так всё знал, но не спросить не мог, — давай мы лучше начнём попозже, все вместе, думаю Сантос тоже не будет против...

— Я жду своего сына, — эти слова слетели с губ настолько нежные, что мужчина почувствовал как по душе разливается тепло, настолько мягкое и любящее, что хочется в нём утонуть и стать с этим чувством одним целым, — Секби обещал вернуться домой поздно...

На это снеговик ничего не ответил и лишь тихо вздохнул, было слышно как тихо зашуршал чужой галстук, перезатягиваемый снова, выражая тем самым волнение своего хозяина, теребящего его снова и снова. На несколько минут повисла тишина, разбиваемая лишь завываниями ветра, шумом моря и криками чаек.

— Как ты думаешь, он придёт?... — очень тихим даже для себя доверительным тоном с нотками лёгкого беспокойства вновь прервал молчание Алфёдов.

— Мертвецы не приходят, — печально усмехнулся Альцест, не отрывая взгляд от заката, самого красивого заката на свете, — я ещё не сошёл с ума, не надо вести себя со мной как с безумцем, по голосу Джаста вчера было заметно, что его моё ожидание видимо очень смутило.

— Тогда?... — голос снеговика был заметно удивлённым, хоть он и пытался это скрыть, видимо предположение оказалось верным и они и правда немного испугались вчера за самочувствие приёмного отца.

— В тот день я обещал дождаться его, мой сын в такой важный для себя день хотел вечером прогуляться и просил дождаться его, — медленно проговорил мужчинам каким-то слишком спокойным, но немного печальным голосом, а после продолжил, со всей переполняющей душу болью, скорбью, любовью и нежностью, — разве отец не должен выполнять свои обещания?

Шорох ткани резко стих, эти слова явно застали снеговика врасплох, заставив замереть на месте. Кажется для него всё резко встало на свои места.

— Я... Я пойду, наверное... Не буду тебе мешать... — тихонько проговорил Алфёдов, не в силах придумать как можно ещё поддержать и решив дать тому спокойствие ожидания, которое тот и желал, — но мы тебя всё же подождём, чтобы поужинать все вместе, но ты не спеши, всё в порядке...

— Скажи своим братьям, что я вас люблю, — спокойным тоном, но тихо, медленно и будто с некоторым трудом, проговорил Альцест, — очень сильно.

— А?... — снеговик уже начал уходить, когда вновь услышал чужой голос и замер на секунду, — а... Да, конечно... Я скажу... 

Оставшись вновь в спокойном и умиротворённом одиночестве человек замер смотря на закат, самый красивый закат в его жизни. Самый красивый, самый прекрасный, самый нежный. Точно такой же как и вчера, и позавчера, и уже многие годы...

Сняв с шеи старый кулон, когда-то давно бывший довольно крупной серёжкой, он вытянул руку, позволяя изображению заката встать рядом с настоящим, до безумия похожим на тот, что когда-то украшал чужое лицо, и без того самое красивое, как могло быть иначе, у его сына оно могло быть только таким.

— И тебя я тоже очень люблю... — со всей своей нежностью и болью, любовью и скорбью, заботой и горем, отчаянием и преданностью произнёс мужчина, чувствуя как по щеке покатилась слеза, — извини, что не говорил это раньше...

Солнце медленно уходило за горизонт, оставляя его в полном одиночестве сидеть и вновь и вновь шептать слова, которые он не говорил раньше и думал, что никогда не скажет, но теперь шептал их ветру каждый вечер. Уже не было слышно крика чаек, лишь шум прибоя, завывания ветра, лишь прохлада и слабое ощущение тепла, будто кто-то обнимает его за плечи, успокаивая и защищая от холода моря.