Зайка. Часть 1.

С позволения моего дорого почившего друга Чон Юнхо, я, Чхве Чонхо, имею смелость опубликовать его последнюю работу. Эти записи были найдены в завещанных мне бумагах вместе с дневником покойного. Думаю, что они станут отличным завершением его блистательной карьеры. Талантливым писателем я, конечно, называть себя не посмею, но сделаю всё, что в моих силах, чтобы придать этим строкам лучшую форму и донести вам эту небольшую историю так, как есть, и не утаить ничего от ваших глаз. Я долго не решался перебрать эти черновики, а в особенности дневник, где мой друг и запечатлел нижеизложенные события. Больно было, уж простите. Но сделать уже ничего нельзя, и я могу лишь как можно дольше хранить память о нем. Вспоминать о мертвых – лучшее, что мы можем сделать для них. И так, позвольте мне бросить последнюю горсть земли на его гроб.

11.05. Дневник Юнхо.

Где-то я слышал, что нет плохих книг. И нет хороших. Есть плохо написанные и написанные хорошо. Писатель из меня такой себе. Но, мне сказали, что ведение дневника может быть полезно. Тогда пусть этот дневник будет очередной плохо написанной книгой.

В психиатрическом отделении больницы, в которую попал Юнхо, затеяли ремонт, и тех, кто еще не совсем тронулся умом, перевели в общие палаты, в одной из которой он находился. Бедняге не повезло сломать руку, благо левую, а не рабочую праву. Да, и, не самое правильное питание дало о себе знать, поэтому ему в добавок ко всему назначили диету. Какой подросток в семнадцать лет думает о правильном питании? Да никакой. Угораздило же еще оказаться тут в середине семестра. До этого дня несчатный парень пробыл трое суток один в боксе для четырех человек. У изголовья каждой из четырех кроватей, стоящих спинками к стенам, были маленькие тумбы, слева от двери – небольшой шкаф, справа – столик. Стены неприятного мятного цвета, на потолке две лампы в простеньких белых абажурах. Юнхо занял кровать, что была ближе к окнам. Чтобы сидеть в пропахшем спиртом белом было не так скучно, помимо учебных тетрадей (домашнюю работу никто не отменял!) он взял с собой старый пустой блокнот. Где-то он слышал, что ведение дневника – очень даже неплохое занятие. Вот и решил вести запись происходящего в больнице.

Через три скучных дня, за которые не было сделано ни одной записи, в его боксе появился новенький. Юнхо как раз вернулся с небольшой прогулки по крылу и замер в дверях палаты, обнаружив там незнакомца. Первым в глаза бросились синие волосы. В его серьёзных глазах не было того свойственного молодости блеска, из-за чего они казались непроглядно чёрными. В своей большой серой кофте, явно на пару размеров больше, он выглядел меньше, чем был. Он занял кровать у противоположной стены, напротив Юнхо, и выкладывал вещи из небольшой спортивной сумки.

– Привет... – Чон осмотрел незнакомца с головы до ног.

Парень, отвлекшись, поднял голову, осмотрел чужой гипс и тихо поздоровался в ответ:

– Привет. Я твой новый сосед. Ким Хонджун звать.

– Чон Юнхо. Тебе сколько? Мне семнадцать.

– Восмнадцать. Давно тут?

– Три дня. А ты?

– Почти три месяца... – Парень почесал нос. Едва Юнхо успел открыть рот, как Хонджун заговорил вновь. – Больная голова... В нашем отделении ремонт. Поэтому нам с тобой придётся немного посожительствовать. Надеюсь, ты не против. Хотя, выбора у нас нет...

– В "вашем" отделении?

– Крыло за рентген-кабинетом. Корпус для душевнобольных.

Юнхо понимающе промычал и сел на свою койку. Допрашивать Хонджуна о его "больной голове" он не стал. Неловко как-то. Захочет – расскажет, а если не захочет, то и не надо. А дверях возник еще один гость, на вид едва старше. Отросшие смольные волосы собраны в маленький хвостик, большой розовый свитер с заячьими мордочками едва не доходил ему до колена, на ногах – серые штаны и пушистые тапочки с заячьми ушами, а в руках – плюшевый заяц с бантиком на ухе. Увидев Хонджуна, парень радостно ринулся к нему и заключил в объятия.

– Джуни!

Ким, улыбнувшись, обнял его в ответ:

– Зайка, ты пришел!

Зайка? Что это еще за обращение? В каких отношениях эти двое?

– Мне сказали, я тоже буду тут! – Парень в свитере плюхнулся на койку Хонджуна. – Нам долго тут быть?

– Не знаю, Зайка. – Голос Хонджуна заметно смягчился, будто он разговаривал с ребёнком, а не со взрослым парнем. – Но тут неплохо, да? Это Юнхо. Мы будем жить с ним. Что надо сказать?

Гость подошёл к Юнхо и протянул ему руку:

– Привет, меня зовут Пак Сонхва. Очень рад познакомиться!

Что-то с этим Сонхва явно было не так. Вёл он себя как-то по-детски. Но, кто Юнхо такой, чтобы судить? На вид, кажется, парень-то довольно приятный. Даже очень миловидный. Юнхо переглянулся с Хонджуном, и тот кивнул, намекая не противиться новому жильцу, и неловко пожал его ладонь, на что тот улыбнулся.

– Я тоже рад познакомиться, Сонхва.

Пак указала пальцем на его гипс и спросил:

– Больно?

– Не больно.

– А можно потрогать?

Ну, точно, как ребёнок. Чон кивнул, и Сонхва осторожно коснулся бандажа. Высоко вскинувшиеся брови свидетельствовали о том, что он явно не ожидал того, что бандаж будет твёрдым.

– А как это снять?

– Я не могу снять гипс. Мне нужно о-очень долго носить его. Только доктор может распилить его.

– Рас-пи-лить?! А это больно?

– Совсем не больно.

– Зайка, – Хонджун подал голос, – будь осторожен с рукой Юнхо, ладно? Смотри, чтобы он ею нигде не ударился! А то ему придется носить гипс еще дольше!

На этом гости не закончились. В палату вошел еще один парень с двумя сумками, одна из которых, судя по брелку с зайцем, принадлежала Сонхва. Новоприбывший в огромной черной толстовке и спортивных штанах, казалось, едва волочил ноги. Он взглянул на Юнхо и выдавил едва слышное "привет", прежде чем положить на соседнюю с ним кровать свой рюкзак, а сумку Сонхва – на койку рядом с койкой Хонджуна. Лицо его, какого-то странного сероватого цвета, было будто обскублено, обточено наждачкой, на щеки и намека не было, выдающийся нос шел впереди всего тела, а разного размера глаза ну очень лениво моргали. Насколько же тяжелые у него веки? Но всё это составляло очень даже гармоничную композицию, качественно вылепленную кем-то. Вот, только, глаза у него были еще темнее, чем у Хонджуна. Прямо непроглядные.

– Уёни!– Сонхва отвлёкся от троганья чужого гипса. – Ты тоже будешь тут?

– Да, Зайка.

Интересная, однако, троица. Но, как сказал Хонджун, выбора у них нет. А в палату прошла маленькая круглолицая медсестра в синей футболке и штанах. На мягком лице ни грамма косметики, в руках – увесистая стопка дел больных. Совсем кукольная дамочка. Она оглядела бокс, пересчитала больных и обратилась к Хонджуну:

– Хонджун, отведи Сонхва на энцефалографию, пожалуйста. Уён, – она повернулась к парню в толстовке, – поможешь тетушкам перенести вещи?

Уён кивнул и поспешил на выход, шлепая резиновыми тапочками, а медсестра, бросив быстрый взгляд на Юнхо, удалилась. Хонджун, выложив вещи из сумки в тумбу, как-то вымученно вздохнул.

– Зайка, надо сходить к доктору.

– Опять сидеть с липучками?

– Мгм. А потом пойдем ужинать, хорошо?

Сонхва довольно закивал и взял Хонджуна за руку, готовый идти. А тот посмотрел на Юнхо и кивнул головой в сторону двери, намекая идти за ним.

Чон молча последовал за новыми соседями. А Сонхва никак не отпускал своего плюшевого зайца и постоянно оглядывался на нового соседа, чтобы убедиться, что тот не ударился гипсом. Трое поднялись на второй этаж и проследовали к концу коридора, где и обнаружился кабинет с голубой табличкой "Электроэнцефалография". Широкое окно в стене позволяло рассмотреть кабинет изнутри. У окна койка с ширмой, рядом кресло и громоздкий экран над ним. К экрану подключен блок с невообразимым количеством проводков, а напротив кресла – стол, за которым что-то очень увлеченно писал незнакомый Юхно врач. Ким постучал по стеклу, и врач испуганно поднял голову. Узнав парней, он тут же поманил их рукой, и Хонджун погладил Сонхва по плечу:

– Иди, Зайка. Мы с Юнхо ждем тебя.

Пак, крепче прижав игрушку к себе, зашёл внутрь, и двое, оставшись снаружи, переглянулись. Сонхва уселся в кресло, и врач принялся лепить к его голове проводки. Юнхо, наблюдая за этим, заговорил первым:

– Могу спросить, что с ним?

– Задержка в развитии, – Хонджун устало вздохнул, не отводя взгляда от Сонхва и совершенно не меняясь лице, будто такие вещи ему приходилось рассказывать каждый день, – и слабовыраженное расстройство аутистического спектра. Двадцать лет парню, а он словно пятилетний. И, как ты мог заметить, любит зайчиков, кроликов и всё, что с ними связано.

Экран над креслом загорелся, и на нем возникли дорожки зигзагов, совершенно ни о чем не говорившие Юнхо.

– Он тут только поэтому?

– У него болезнь Якоба. Поражение мозга. Они не знали, куда его определить такого, вот и решили поселить к нам в "тихое крыло". Положить его в обычную палату со взрослыми – плохая идея. А у нас по большей части только женщины. Они знают о его диагнозе и хорошо к нему относятся. Да, и, он сам спокойный. Хороший. И очень ранимый. Будь с ним ласков, ладно? Представь, что Сонхва просто большой ребёнок.

Болезнь Якоба, к сожалению, Юнхо ни о чем не говорила. Но большой ребёнок – самое подходящее описание для Сонхва. Особенно при том, что ему не хватало лишь пары сантиметров, чтобы поравняться с Юнхо.

– А с чем связана любовь к зайцам?

– Ги-пер-фик-сация. – Отчеканил Ким. – Такие, как он, находят себе интерес и живут им. Особенность такая при аутизме. Вот, и у него такой интерес. Зайцы и кролики...

Чон хотел было задать еще один вопрос, сразу назревший в голове, но по взгляду Хонджуна и так всё было ясно, и он дал ответ на немой вопрос Юнхо:

– Сонхва осталось недолго.

От мысли об этом сердце Юнхо пропустило удар. Это что же получается? Счёт идёт на недели? А может, на дни? И этот бедняжка может в любой момент оставить их? В груди как-то неприятно потянуло. Ребра сжались, и виски сдавило. Сонхва, послушно сидящий в кресле и обнимавший своего зайца, конечно же, понятия не имел о том, что ему уже вырыта могила. Неприятный осадок стал образовываться внутри, как налёт от чересчур крепкого остывшего чая. А ведь Сонхва совсем не выглядел больным. Он просто был большим жизнерадостным ребёнком.

Пока Юнхо пытался переварить слова Хонджуна, Пак уже закончил с процедурой и радостно выскочил из кабинета:

– Юнхо, ты же с нами будешь ужинать?

Вновь поймав на себе взгляд Хонджуна, Чон кивнул. Просто большой ребёнок. Да, и, трапезничать одному ему за эти три дня наскучило. А тут, вот, компания появилась.

Просторная столовая располагалась в пристройке рядом, соединенненой с главным зданием небольшим коридором. Высокие окна выходили на цветущий дворик, где неспеша прогуливались больные, на светлых жёлтых стенах картины с цветами, зелёные столики занимали в основном уставшие врачи, морально готовившие себя к ночным дежурствам. Под стеклянной витриной теснились лотки с разного рода едой, от простого риса до запеченного мяса. Взяв на стойке подносы, Хонджун остановил свой выбор на кимбапе и соке, Сонхва – на рисе и курице, а Юнхо, как и предписывала диета, взял отварные овощи и хлеб.

– Юнхо, а ты чего?.. – Пак удивленно уставился на его поднос.

– У меня просто болит живот. Доктор сказал, что мне можно только такую еду.

– Гастрит? – Уточнил Хонджун.

– Он самый.

Трое заняли столик у окна. Майское солнце нехотя опускалось, царапая лучами стекла. Прогревшийся ветер лез в форточку, сообщая о приближающемся лете.

– Хонджун, а тот парень?..

Ким, поняв, о ком речь, погладил Сонхва по плечу:

– Зайка, возьмешь нам пожалуйста, салфетки?

Тот кивнул и направился к стойке. Избавившись от ранимых ушей, Хонджун серьезно взглянул на спутника:

– Чон Уён. Анорексик он. Запомни, Юнхо. Уёну еду не предлагай. Не проси его угостить тебя и не принимай у него еду, если он сам ее предлагает. Не говори ему ничего по поводу того, как он выглядит и как ест. И внешний вид других тоже не комментируй. Эти сорок пять килограммов костей думают, что они толстые.

– Сорок пять?.. Да это же ужасно мало! Он же умереть может!

– Он знает. Ты думаешь, ему не плевать? Набрать пару килограммов для него страшнее потери собственной жизни. Он поэтому так лениво и таскается. У него едва есть силы ходить.

Юнхо вздохнул. Ну, и ну. С интересной, однако, компанией он связался. Не по своей воле, конечно. Сонхва вернулся за столик и, устроившись рядом с Хонджуном, положил каждому по паре салфеток, включая и пустое место рядом с Юнхо. Разглядев в толпе знакомую толстовку, он выпрямился и помахал:

– Уёни! Иди к нам!

Уён вальяжно шагал к их столику с пластиковой коробочкой. Ноги он передвигал так нехотя, словно его насильно заставляли ходить, и, будь его воля, он бы лег и никогда больше не вставал. Парень тяжело плюхнулся рядом с Юнхо, и тот протянул ему руку:

– Чон Юнхо.

– Чон Уён.

Ладонь, протянутая в ответ, оказалась лёгкой и тощей, и Юнхо старался не слишком сжимать ее, чтобы ненароком не сломать. Хонджун, продолжая жевать, промямлил:

– Смотри, Юнхо. Давай Уён, жги.

Парень открыл коробок, дотошно рассмотрел его содержимое и затараторил:

– Двести пятьдесят три в капусте, семьдесят девять в крекере и девяносто четыре в соке!

– Ходячий калькулятор... – Ким усмехнулся.

– А что ты посчитал? – Юнхо заглянул в коробку и не нашел там ничего примечательного. – Граммы?

– Калории. Хонджун тебе уже всё про меня разбазарил?

Чон подавился картофелем, и Уён похлопал его по спине:

– Значит, разбазарил... А ты чего давишься этой постной едой?

– Гастрит.

– Мм... А гипс тебе долго носить?

– Месяц где-то...

После ужина Хонджуна и Уёна вызвали куда-то, а Сонхва предложил Юнхо порисовать с ним. Усевшись за столиком в их палате, Сонхва болтал ногами и мычал себе поднос.

– Сонхва, а куда ушли Уён и Хонджун?

– Они разговаривают с доктором.

– А о чем разговаривают?

– Доктор спрашивает, болит ли у них что-нибудь.

– Мм...

Видно, эти двое ничего не говорили Сонхва. Конечно, как тут объяснять такие вещи большому ребенку? Судя по тому, что разговоры эти длились уже почти час час, было ясно, что парни на консультациях у психотерапевтов.

– Ю-ю, а нарисуешь мне зайку? – Получив положительный ответ, Сонхва подвинулся совй листик парню. – Хорошо, что ты теперь с нами, Ю-ю. Я не люблю быть один... Когда они уходят, я иду к тетушкам... Они дали моей Донбёли бантик.

– Донбёли?..

– Моя зайка! — Пак указал на плюшевого зайца на столе. – Моя Донбёли! Мой старший брат подарил мне ее. Они с мамой и папой приходят ко мне на выходных. Они сказали, что мне надо немного побыть здесь и пить лекарства. А потом я поеду домой.

– А ты знаешь, почему Хонджун здесь?

– Джуни сказал, что у него постоянно болит голова и нет сил... Доктор дает ему таблетки чтобы голова не болела.

– А Уён?

– Уёни сказал, что ему больно кушать... Иногда он плачет после того, как кушает. Мне его очень жалко... Я хочу, чтобы они с Джуни выздоровели, и им не надо было пить таблетки. И пусть твоя рука тоже скорее заживёт.

– Рука заживёт быстро, не волнуйся. Хонджун и Уён обязательно поправятся, Зайка. И ты тоже.

Сонхва улыбнулся, а потом вновь взглянул на гипс Юнхо:

– А можно на нем рисовать?

– Конечно!

Чон поставил руку на стол, и Сонхва обрадованно стал разрисовывать бандаж. Юнхо сглотнул возникший в горле ком и ощутил, как грудь сдавило. Нос защекотало, и глаза обожгло. Ему тоже было жалко. Жалко их всех. И что же за головная боль такая у Хонджуна?

Когда Сонхва закончил своё художество в виде цветочков, солнышка и зайчика, Уён с Хонджуном вернулись. За окном давно стемнело, и медсестры стали устраивать вечерний обход и сообщать больным готовиться ко сну. В их палату зашла та же круглолицая медсестра и дала двоим таблетки неизвестного назначения.

Первым спать отправился Уён. Не стесняясь, он стянул с себя одежду и надел майку с шортами. А Юнхо не мог не смотреть на него. Ребра запросто можно было пересчитать, лопатки торчали, как обрубки, и кожа на тазовых косточках ужасно натянулась, готовая порваться. Уен с немым вопросом уставился на Юнхо и, не получив ответа, забрался по одеяло и быстро уснул, отвернувшись от соседа в сторону двери. Сонхва лег следом. Завернулся, словно в кокон, в свой плед с кроликами, и видна была только его макушка. Зайка, конечно, спала с ним. Юнхо, повозившись с гипсом, всё же смог надеть пижаму (Хонджун, благо, помог с футболкой, будь проклят этот надоедливый гипс). Убедившись что оба соседа уснули, Чон шёпотом спросил:

– Хонджун, а почему ты здесь?

– Я хотел себя убить.

Не ясно было, что пугало больше: сам факт попытки Хонджуна свести счеты с жизнью или его чересчур спокойный тон. Больше вопросов Юнхо не задавал. Молча забравшись под одеяло, он еще долго сидел под ним с фонариком телефона и дневником. Весь этот день он ощущал себя странно. Будоражащее чувство, неприятно скребущее грудь, не отпускало его. Это было осознание близости чужой смерти. И оно дымным пятном повисло над потолком. Отвратительное чувство, мерзкое и тяжелое. Оно как жара, от которой не спасёт никакая тень, как зима, что неизбежно настанет.

14.05. Дневник Юнхо.

... Я никогда не видел таких рук, как у Уёна. И таких красивых глаз. У него глаза какие-то уставшие, но мне понравилось в них смотреть. Кажется, ему не понравилось, что я так сильно пялился. Хонджун сказал, что Уён сам собирает себе обеды и всё считает. Он боится есть, если не знает, сколько в его еде калорий. Ходячий калькулятор. Это очень грустно, что он не может нормально есть.

А еще Хонджун сказал, что Сонхва всегда берет одну и ту же еду. Еще одна гиперфиксация. Он ест другое только когда Хонджун говорит ему, что доктор сказал им есть это. Ну, правда, большой ребёнок. А вообще он очень дружелюбный.

После ужина мы с Сонхва рисовали. Он попросил нарисовать ему зайчика. Ему даже понравилось. Перед отбоем к нам снова зашла маленькая медсестра. Она сказала, что им жить тут примерно два месяца, пока идёт ремонт.

Я почитал о болезни Сонхва. Было сказано, что она может долго не показывать себя, а потом резко проявиться. Бедняжке, наверное, правда осталось недолго. Пока я писал все это, он проснулся и долго вертелся, а потом разбудил Хонджуна. Сказал, что не может снова уснуть. Хонджун, кажется, дал ему снотворное, потому что больше я ничего не слышал. А Уён вообще спал как убитый. Он и уснул раньше всех нас.

Хоть мы знакомы один день, я волнуюсь за Сонхва. Мне еще никогда не приходилось наблюдать за чужой смертью. Он очень славный, и я не хочу, чтобы он умирал. Мне его очень жаль.

И за Хонджуна я волнуюсь, и за Уёна. Я, конечно, им никто, но мне всё равно грустно. Я не хочу, чтобы они вот так просто ушли. Мне страшно от того, что они не боятся смерти. А я понял, что очень боюсь умирать. И отчего-то заплакал. А не плакал я уже очень давно.