Задание 3. Band

Впрочем, это нисколько не смутило Лютика, только разбудило вздорный нрав, и вечная необходимость заставить двигаться даже безнадежно увязший в болоте камень. Этому он научился в Оксенфурте, в ту замечательную университетскую пору, он изучал множество языков, мог даже несколько за раз, мог несколько раз за ночь, но вместо слов всегда получались только благодарственные стоны — а когда веселье заканчивалось, приходилось возвращаться в душные аудитории, засыпать по ходу лекции, а потом, повинуясь чуду и упорству, все же, сдавать экзамены на отлично. Естественно, все догадки профессоров, о том какой Юлиан лентяй и гуляка, даже близко не подходили к истинным значениям постигнутого празднества, и уж тем более не рассказывали какие финты в разговорах приходилось проворачивать, чтобы списать конспект исключительно из-за дружбы, или за посвященные строчки в балладе получить эссе на заданную тему, или вовсе исправить постыдную оценку за более взрослые желания. Юлиан умел расположить к себе, умел говорить нужные слова в нужном тоне и в полной мере забрал эти навыки в мир без границ, лежавший под подошвами Лютика.

— И правильно, госпожа, — Лютик многозначительно оглядел работяг, оставшихся в баре, но уже не так рьяно спешивших вернуться в поле, — местная публика вряд ли сойдет тебе за достойную компанию. Скажу искренне, они и в музыке-то ничего не понимают, хотя мнение свое о ней сдержать не спешат!

Последние слова музыкант произнес куда громче предыдущих, чем, очевидно, привлек внимание. Мужичье без стеснения глазели в ответ на Лютика, но больше их интересовала, конечно же, она — на их лицах цвело удивление, узнавание, страх, и даже ростки ярости набухали на обгоревших щеках. Послышался скрип от отодвигаемой мебели — это женщина поднялась из-за стола. Лютик обернулся на звук, открыл рот, чтобы как-то остановить, но встретился с раздраженным золотым взглядом и забыл все слова, что хотел сказать. Она, как и было заведено, положила дукаты в тарелку, взяла из угла рюкзак и перевязь мечей, закинула это на правое плечо, оправила свободной рукой на себе кожаную куртку и безмолвно направилась к выходу под довольное жужжание неблагоприятной толпы.

И, все же, бард не может сдержать в себе голос, если тот просится наружу.

— Неужели великая ведьмачка, Грета из Ривии, сбежит, не рассказав своей истории? — голос Лютика отзвучал в каждом углу бара, потревожил каждую пару ушей, благо не разбил ни одного винного бокала. В нем не было ни насмешки, ни страха, только звонкая дерзость юности, которой нечего терять, кроме, пожалуй, последнего шанса на вдохновение.

Жужжание в зале переменилось. Мужичье, с десяток минут назад перемывавшее косточки "бабской рубашке", теперь переглядывалось и вытягивало шеи — кто-то присвистнул, кто-то бормотал несвязные слова узнавания. "Та самая?" — тридцати лет было мало, чтобы забыть о кровавой бане.

Она остановилась — казалось бы, все чего и хотел Лютик, но это было лишь начало. Ведьмачка медленно повернула голову, бегло встречаясь взглядом с бардом, затем корпус — неторопливо, диссонирующе плавно для ее телосложения, позволяя каждому в баре в полной мере утолить свое любопытство к ее телосложению. Золотые глаза скользнули по залу, собирая тишину, как княжеские подати со своих людей — жужжание стремительно стихло.

Грета из Ривии сделала шаг обратно, потом еще один, несколько половиц жалобно скрипнуло под ее ботинком. Лютик, чувствуя, как сердце разгоняется как бешеный ритм новой баллады, двинулся ей навстречу, стараясь на споткнуться о собственную браваду.

— Ну, иди-ка сюда, музыкантик, расскажу тебе историю, — лицо ведьмачки оставалось строгим, словно высеченным из камня, но уголки губ все равно приподнялись в слабой улыбке, — такую ты еще не слышал.

Он поклонился ее словам чуть глубже, чем того требовал этикет, и, подняв на нее сияющий взгляд, торжествующе произнес:

— Я весь во внимании, госпожа.

Лютик успел вдохнуть, собираясь нырнуть в омут чужих тайн, но вместо слов, вместо густого, низкого голоса, обещавшего редкую исповедь, в живот ему врезался кулак. Точный, выверенный удар, как выпад клинка. Воздух стремительно покинул легкие, а мир сложился пополам вместе с самим бардом — он согнулся, хватаясь за ведьмачку из банального стремления не упасть лицом в липкий пол, отвратно пахнущий пивом и вчерашним блюдом дня. Зал ахнул и разошелся смехом, мужичье оживилось, зашумело: теперь они видели не только легенду из газет, а наглядное руководство о том, что легенду не терпят фамильярности и настырных третьесортных бардов. В итоге все оказались довольны.