Зачем секс

Он застегивает брюки, обувается.

Я открываю дверь. Вижу белоснежную улыбку, которая так удачно контрастирует с его смуглой кожей.

— Ну, пиши если что, — говорит он

— Да, конечно, — отвечаю я, понимая, что мы уже никогда контактировать не будем.

«Ну и зачем это было?» — думал я после очередного «так себе» секса. Во-первых, я сразу понимал, что всё будет плохо — ведь этот парень «только актив», а я таких не люблю. Во-вторых, его зубы цвета нового унитаза ныли после визита к стоматологу — так что он даже не целовался.

Хуже могут быть только те мужчины, которые не любят римминг — возможно, это единственная непереживаемая для меня катастрофа.

— Зачем я вообще ебусь? — спрашиваю у друга.

— Очевидно, что для удовольствия.

— Очевидно, что для удовольствия я могу купить пончик со сгущенкой за 23 рубля, а не мирамистин за 480 [а ещё презервативы, смазку; нужное подчеркнуть].

Своё желание совокупляться мы считаем чем-то само собой разумеющимся — но это лишь потому, что мы редко задаем себе вопросы и не пытаемся отыскать убедительные ответы.

Я занимаюсь сексом ради оргазма? Но ведь лучшие из них я получал в одиночестве. Ради абстрактного удовольствия? Но просмотр сериалов на Netflix делает меня куда счастливее, чем какие-то мужчины.

Был период, когда я рационализировал тягу к чужой плоти нуждой в окситоцине. Это такой гормон, который выделяется при близком взаимодействии между людьми: будь это разговоры с друзьями, простые объятия или секс.

Он участвует в формировании привязанности как у матери и ребенка, так и у сексуальных партнеров. Поэтому его часто называют либо гормоном любви, либо гормоном объятий.

Окситоцин ослабляет тревогу, расслабляет и заставляет чувствовать себя менее одиноким и более принятым. А ещё он помогает сердцу бороться с воспалениями, в общем, какая-то незаменимая штука! Но зачем мне из-за  какого-то гормона идти на риск заражения ЗППП и терпеть всяких уродов в своей постели?

Ради окситоцина можно сходить на ужин с другом или потискать кота, а ещё его можно просто купить — в Штатах он вообще в форме спрея продается. Очень удобно: пара пшиков в нос — и никакого одиночества.

В общем, окситоцин тут не ответ, как и прочие биологизаторства, которыми многие стремятся всё объяснить, потому что так проще всего.

Желание трахаться любят объяснять неким «инстинктом», но у этого явления даже устойчивого определения нет. И люди до сих пор спорят, есть ли инстинкты у человека или нет, и пытаются отделить их от «врожденных потребностей» и рефлексов.

К тому же, человек — не только биологическое существо, но и культурное. Поэтому глупо объяснять всё его животной природой.

Быть может, все дело в каких-то экзистенциальных переживаниях. Секс — одно из редких состояний, когда ты не только существуешь «здесь и сейчас», но и крайне остро чувствуешь собственную временность/смертность. Так что блядство, возможно, это попытка научиться чувствовать лишь самое важное.

В Петербурге катализатором моей сексуальной жизни являлся холод и плохая работа коммунально-хозяйственных служб. Ну, и весь этот разлад-распад вокруг.

Когда каждый день тебе хочется утопиться в ближайшем канале, но все каналы замерзли, когда на улице нерасчищенные сугробы, температура -25, а двухпакетное окно не спасает, то вариантов кроме всякого там досуга под одеялом особо не остается.

Возможно, окружающие чувствовали то же самое, поэтому совершенно не стеснялись своего «перверсивного поведения».

«Уни 19 см проебет тебя в экстриме!» — писал Славик в объявлениях на гей-сайтах и действительно поёбывал — прямо на лестничном марше у моей студии, между четвертым и пятым этажом. А ещё он занимался там фистингом.

Славик был моим арендодателем. Кроме экстремального фистинга он любил Мари Ле Пен, Александра Дугина и делать мне неприличные предложения.

Ещё он воображал себя писателем, часто колесил по российской провинции и снимал там молодых парней.

«Это не просто секс, через его анус я познал Вологду!» — выдавал он.

Мне приходилось молча соглашаться, понимая, что эта идея о сексе как о способе исследования городов не совсем лишена смысла.

Поздней осенью прошлого года я катался в Ижевск заниматься всякой арт-фигней, но на самом деле как будто ради генитальных приключений.

Секс в провинции оказался чем-то похож на благотворительность. Там мало геев, все они шкафные и между собой давно перетрахались. Поэтому в человеке, который сошел с поезда «Москва-Ижевск», местные видят кого-то вроде Матери Терезы.

На меня все накинулись, и если сначала я неприятно чувствовал себя «свежим мясом», то вскоре стало казаться, что мне предстоит какая-то почетная социальная работа. Жаль, что я остался без какой-нибудь грамоты от администрации этого города.

Почти три недели, проведенные в холодном индустриальном Ижевске, дали мне ощущение нужности. Раздавая ласку местным парням, я как будто обретал свою важность. Но секс в захолустье не только повышал самооценку: он оказался слишком искренним.

Острота тех взаимодействий меня пугала — поэтому, признаться, с местными парнями я зачастую вел себя как сноб. Это было защитной реакцией и способом скрыть мое трепетное к ним отношение.

Люди здесь не только пытались наесться через меня нежности впрок, но и открывали всю свою подноготную — я был «пришельцем» и очень временным в их жизни человеком: а это располагало к тому, чтобы за одну ночь рассказать мне про всю свою жизнь. Возможно, я впервые терпеливо слушал людей — даже если они рассказывали про свою надоевшую работу на местном заводе.

Настоящей удачей оказалось переспать с бывшим гоу-гоу танцором — секс был правда очень хорош. При расставании он так растрогался, что подарил мне свои трусы, в которых когда-то выступал.

«Эта вещь с небольшой интригой», — говорит. И показывает чёрные брифы с чёрными же блестящими паетками.

«Какая тут интрига, они же прозрачные», — замечаю я и забираю трусы из мелкой сеточки.

«Когда ты ушел, мне хотелось заплакать», — написал мне позже этот здоровый взрослый мужик.

«Знаю».

Трусы были не самой странной вещью, подаренной мне после секса. В какой-то момент «романтические» свидания стали для меня способом коллекционировать разные забавные сюрпризы.

Бывало, любовники дарили мне целый пакет азиатской еды, воздушные шарики, кисти для живописи (их дарили два раза), носки с принтом в виде листьев марихуаны, чеснокодавку, настольную лампу с помойки. Ну, и анальные трещины, конечно.

Говоря о «сюрпризах». Я параноидально соблюдаю правила безопасного секса, а потом весело бегаю с колотящимся сердцем по медицинским лабораториям вроде Инвитро. С испариной на лбу проверяю результаты тестов.

Можно ли сказать, что это форма адреналиновой зависимости? И чем это не экстремальный спорт? Ну, кто-то там с парашютом прыгает, чтобы почувствовать себя живым, а кто-то через минуту после расставания с любовником бегает из угла в угол и гуглит фразы вроде «ВИЧ не приговор».

Иногда секс выливается во что-то совсем банальное — в способ заработка, например. Пару раз я ебался за деньги, просто чтобы заплатить за аренду — и это было… скучно. Простой расчет. У профессиональных работников этой индустрии всё куда интереснее, правда.

Два года назад мне довелось месяц пожить в гей-борделе. Секс-работой я там, правда, не занимался, но зато наблюдал тех людей, которые да.

Делали ли они это лишь ради денег, новых норковых шуб или отдыха на Мальдивах? Именно там отдыхал корявый страхолюдный парень, которому всего лишь повезло родиться с огромным членом — кстати, на момент нашего знакомства ему едва исполнилось 18.

Иногда, отказываясь видеть в какой-то деятельности исключительно экономические причины, обнаруживаешь что-то куда более трогающее.

Все работники борделя были очень инфантильны и предсказуемо имели непростые отношения с родителями.

Трансексуалка Олеся из какой-то деревни из семьи алкашей, с матерью вообще не общается.

Один Ваня — из детдома.

Другой Ваня — из белорусского городка Ветка с населением 8 тысяч человек, рос с матерью-одиночкой.

Нетрудно предположить, что почти все клиенты ребят были ощутимо старше их. Они были не только источником денег, но и возможностью получать что-то «родительское». Ну, не просто так любовников постарше мы называем daddy. А Олеся вообще в них постоянно влюблялась.

В борделе я оказался уже в Москве. Возможно, популярность подобных мест здесь обусловлена тем, что это город [вынужденных] трудоголиков, и здесь просто не остается времени для всяких утех. Москвичи всё планируют и о рандеву договариваются ощутимо заранее, как правило. Поэтому устроить секс за деньги проще, чем устроить его по взаимному влечению — людям здесь банально трудно свести свои графики вместе. Я знаю москвичей, у которых для секс-свиданий есть отдельный гугл-календарь.

Петербург же — территория спонтанностей. Там можно бесцельно шататься по городу, случайно оказаться рядом с домом какого-то знакомого парня, и вот ты ему уже пишешь: «Давай я зайду?»

«Ну заходи», — отвечает. А что ещё он может ответить: ведь в этом городе ни дел, ни каких-либо планов ни у кого как будто и нет.

Когда я только переехал в Москву, поселился в районе Чистых Прудов. По соседству там жил какой-то сексапильный мужик — классическая гей-мечта: загорелый, волосатый, накаченный, с щетиной и татуировками. Да ещё и не «славянин».

Из-за него у меня возникла «проблема»,  внутренний конфликт. Дело в том, что мужчины с гипертрофированной маскулинностью меня пугают. Но он мне и нравился, так что я чувствовал к нему влечение с отторжением одновременно.

Мы сталкивались на улице и странно переглядывались.

Мы сталкивались в супермаркете и странно переглядывались.

Мы сталкивались в клубах и странно переглядывались.

Два года мы игрались глазами, но дальше дело не пошло.

Как-то раз я зависал у своего друга на Сокольниках. Открыв там дейтинг-приложение, я вдруг понял, что моя «проблема», которую я давно перестал встречать, живет теперь по соседству с моим лучшим другом.

Я уже сел в такси, когда проблема прислала мне сообщение из одного-единственного слова.

«Секс?» — написал он, пытаясь максимально прямолинейно решить проблему незакрытого двухлетнего гештальта.

И я совершенно неосознанно ответил: «Нет, прости, я уже уехал из Сокольников». И через несколько секунд неловко рассмеялся. Вот она Москва.

Мол, «я тебя очень хочу и два года изнываю, но всё же ты недостаточно хорош, чтобы ради ебли с тобой куда-то ехать».

Если в Петербурге «голод» удовлетворяется моментально и вопреки всему «рациональному», то в Москве всё наоборот. Она для меня — асексуальная столица, время здесь стоит гораздо дороже собственных влечений и эмоциональных нужд. Но случаются и «осечки».

Я кормлю завтраком очередного незнакомого парня и жду, чтобы поскорее снова наступило одиночество. «Ну и зачем это было? — в который раз спрашиваю себя — лучше бы книжку почитал или дедлайны закрыл». Но секс не интересуют мои мысли о нем, он происходит вопреки.

Кажется, вся жизнь — это одна большая вынужденная секс-вечеринка. И выход из неё есть только на кладбище.

*Публикация подготовлена для телеграм-канала «твой друг-гей».