Забытая Валентинка

Ад не умеет любить. Зато прекрасно умеет создавать иллюзию любви.

Многие магазины приготовились к празднику, особенно те, что стоят в кругах с коренными жителями ада. Сердца, сладости, игрушки. Ну не милота ли? Особенно Кругу Похоти нравилось отмечать четырнадцатое февраля. Суккубы и инкубы справлялись с этим невероятно.

И в аду это смотрелось крайне смехотворно.

Но ему было не до смеха сегодня. Не потому что Валентино начал ныть среди дня, что не получил крутой и особенный подарок или хотя бы сногсшибательный секс, не потому что Вельвет жаловалась ему на разгром своей студии. Потому что он нашёл то, что хотел больше никогда не видеть.

Это буквально было свидетельство его самой большой глупости, наивности и мягкости. Качества, которые в аду просто непозволительны.

В надежде найти документ, который был нужен ну прямо очень срочно, он перерыл весь выдвижной ящик стола, перед тем как достать нечто совсем другое. То, при виде чего сердце пропустило слишком болезненный удар.

Небольшой квадратный конвертик. Бумага была пожелтевшей, потрёпанной временем, клей давным-давно высох, не запечатывая ничего. Чуть больше семидесяти лет прошло, всё-таки. Тут даже самые дорогие материалы выглядели бы не очень хорошо.

Раньше он был дополнительно обвязан бордовой лентой с большим и сложным бантом, который Вокс научился делать специально для этого. Впоследствии лента была утеряна. Или специально выброшена. Странно, что содержимое конверта не оказалось в мусорке следом. Нужно было выбросить всё разом.

Снизу не самым лучшим, однако старательным почерком было выведено «Аластору», даже несмотря на то, что он хотел отдать этот презент лично. Такое можно дарить только находясь наедине. Была бы катастрофа, увидь это кто-то.

Бумага кажется наждачной под подушечками пальцев. Тело пробрало крупной дрожью.

Стыд обжигает хуже адского огня.

Тяжело и рвано вздыхает. Ему не хочется вспоминать прошедшие дни, когда он был… действительно счастлив? По-настоящему влюблён? В этом случае и то, и другое будет верным ответом.

Когтём поддевает клапан с засохшим клеем. Колеблется несколько секунд и достаёт валентинку. Красивую, плотную, пыльно-розового цвета, с текстом. Его уж точно читать не будет. Не хочет перегреться от позора.

Вытаскивает медленно, чтобы не порвать. Было заметно, что бумажное сердце старое, но сохранилось оно намного лучше упаковки.

В памяти всплывают воспоминания. Одно из них он выводит на голограмму, чтобы заглушить другие.

***

В баре играет приятный слуху джаз. Он обволакивает полностью и мягко уходит на фон, оставаясь ненавязчивым. Идеально.

У него в полупустом бокале налит золотистый коньяк. Лёд успел растаять и немного разбавить напиток, но этого совсем не ощущалось в такой-то компании. Затуманенный алкоголем разум отказывался замечать кого-то кроме компаньона. Винсент почти не сводил взгляда с красных волос, опущенных ушей и чуть румяных щёк. Чёрт, они точно перебрали. Не может же Аластор быть таким… симпатичным в таком состоянии.

У радио-демона в бокале олд фэшн – до этого был сазерак, алкогольный коктейль на основе виски родом из Нового Орлеана. При каждом глотке алкоголь жжёт горло, но сахар остаётся на языке сладостью.

___

Как вчера, блять, помнит. Помнит и вкус любимого коктейля этого оленя, и свои догадки о том, что на губах у того должна была остаться та самая лёгкая сладость.

___

В данный момент бокал стоит пустым. По толстым бортикам пальцем водят, пытаясь сконцентрироваться на чём-то.

Аластор смеётся над очередной шуткой — искренним смехом, голос практически не сквозит помехами. Он не совсем связно говорит о том, что у Винсента хороший юмор. И в ответ ему улыбаются.

Вокс начинает рассказывать историю, что случилась с ним на днях, а собеседник мягко хватает активно жестикулирующую руку с синими коготками, чтобы опустить ту на стол. Ал бурчит о том, что у него кружится голова, и просит быть потише.

Он ощущает, как меж собственных антенн проходит ток от такого прикосновения. Его голос действительно становится чуть тише и идёт параллельно фоновому джазу, что собеседнику, по-видимому, нравится.

***

Голограмма пошла помехами, на секунду вовсе пропала. Словно подчёркивала натянутое настроение хозяина.

Эта встреча произошла за несколько дней до их ссоры, после которой они перестали общаться как друзья.

От этого воспоминания веяло таким теплом, что ему становилось больно. Пусть Вокс не признается даже самому себе, но ему хотелось бы вернуться в то время. Снова услышать это снисходительно-доброе «Винсент» из уст старого друга. Снова услышать смех, будто запись эфира. Не такой, как он мог слышать сейчас, — лживые, противные радио-вопли.

Ему ненавистны неон и яркий свет экранов настолько же, насколько любы. Технологии были всем, его жизнью, но подсознательно всегда хотелось вернуться в старый бар, где горел тёплый, жёлтый свет, пахло не статикой, а алкоголем, весельем, горькими сигаретами. В компанию одного старомодного грешника.

Он злится на себя за слабость. Ужасно злится. Зубы сжимает, мышцы напрягает неосознанно.

Голограмма распадается на пиксели в воздухе, изображение пропадает.

Тогда в голову приходит их последняя встреча. Его ночной кошмар. Пошёл бы к чёрту Аластор и все эти воспоминания.

Обида засела в нём крепко. Она мешала ему жить.

Он бьёт кулаками по столу внезапно даже для себя. Немногочисленная канцелярия в органайзере затрещала и забренчала.

Экран мигнул недобрым красным, а глаз начал светиться гипнозом. Когти скребут собственную голову по бокам.

Услышав противный скрежет пластика и металла, опускает руки на стол, вновь берёт дурацкую валентинку. Рассматривает с двух сторон, будто впервые видит. В текст старается не вчитываться, чтобы не сделать хуже.

Хотя он и так ощущает себя на пределе. Антенны искрятся голубым током, экран несколько раз заглючил SMPTE-полосами.

Процессы работали на полную мощность, сердце билось так быстро, что сбивалось дыхание.

Что он сделал не так? Почему Аластор смеялся ему в лицо? Почему их отношения так быстро скатились от дружеских до вражеских? Может, всё изначально было иллюзией его глупого мозга, миражом?

Он просто хотел любить. Был бы рад жить и без публичного признания, держать и лелеять чувства в себе, хоть бы предмет воздыхания был рядом. Но Ал бросил его, выставил полным идиотом.

Вокс горел от любви тогда и сгорал от зависимости следующие семьдесят лет, не давая себе отдыха. Аластор же не интересовался. Сказал перед уходом, что не собирается присоединяться к тройке V. Эти слова прозвучали для него слишком грубо. «Ты был мне противен», «Дружба была фальшью» — так воспринялись слова радио-демона.

Бумажное сердце комкают, сжимают в кулаке. После её оставляют на столе, расправляют обратно. Он не может. Не может выбросить её, не может уничтожить, потому что это ёбаная память о днях, когда ему было хорошо.

Больше он не хочет жалеть о прошлом. Пусть зависимость с ним навсегда, на всю их адскую вечность. Тогда Винсент направит чувства от неё не на страдания по давней любви, а на месть, на ненависть, что будет подпитывать его каждый день.

Его смех — искажённый глюками и мерцанием — выходит не злобным, а скорее разочарованным. Голос замедляется, и звук перестаёт выходить. Последний сильный разряд тока вырывается наружу, окутывает тело и пространство вокруг, освещает комнату яркой вспышкой. Электричество задевает валентинку и конверт. Те загораются огнём, в секунду превращаясь в пепел.

Экран смерти выходит вместо лица. Он не успел осознать, что уничтожил одно из немногих доказательств его чувств.

Внутренние процессы наконец-то сбавили обороты. Ему нужна перезагрузка. Во всех смыслах.

«Аластор. Я знаю, ты не воспримешь это всерьёз, но я не жду взаимности или какого-либо другого ответа. Просто хочу, чтобы ты знал о том, что сидит в моей голове и сердце». – текст сгоревшей валентинки говорил больше, чем сам её создатель.

Получатель бы понял всё до последнего слова.