Забота

— Дилюк, как ты? — Кэйа трогает его лоб. — Ого... Похоже, эта зараза, и впрямь, косит даже обладателей Глаз Бога. 

Дилюк в ответ хочет только выругаться, но не может и этого — в теле такая слабость, будто он при смерти. Дышать тяжело. В голове сплошная муть, словно его долго и упорно били по ней чем-то тяжёлым. А ведь ещё вчера он чувствовал себя хорошо! Вместе с горничными помогал тем бедолагам в «Рассвете», которых тоже одним днём скосила новая сумерская простуда. Недомогание появилось только к ночи, уже когда Дилюк вернулся в город. 

От мыслей, что он случайно принёс заразу в Мондштадт и в свою семью, было тошно. В предместьях люди болели уже несколько дней, но город ещё каким-то чудом держался. Судя по всему, простуда пришла вместе с теми искателями приключений, которые, узнав о странной вспышке, на прошлой неделе хлынули из Сумеру по своим деревням. В гильдию они не заходили — и о болезни в соборе и ордене узнали, уже когда она охватила почти весь регион. Теперь сёстры и рыцари разрывались между бесчисленными страдальцами. 

— Тише, тише, — Кэйа склоняется к его лицу. — Дыши-ка, а я послушаю. 

Дилюк послушно дышит, хотя вздымать грудь невыносимо тяжело. 

— Звучит неплохо, — Кэйа с нежностью целует в висок, — но я в любом случае отправлю записку в собор. Как только какая-нибудь сестра освободится, она сразу придёт, — он вздыхает. — Прости, что не смогу остаться. Джинн очень рассчитывала на мою помощь сегодня. В ордене всё меньше тех, кто способен стоять на ногах.

— Всё... в порядке, — с трудом отвечает Дилюк. — Дети... как они? Не заболели?

— Нет. И не переживай об этом. Даже если заболеют — перенесут легко. Сумерские каэнрийцы написали мне, что из них заразились единицы, да и те чувствовали лишь небольшую слабость. Но Альбедо всё же попросил не выпускать детей из дома хотя бы пару дней. Аврора за старшую, так что, надеюсь, обойдется без жертв и больших разрушений. 

Дилюк хочет посмеяться, но вместо этого заходится кашлем.

— Ну-ну, — Кэйа снова целует его. — Она уже большая девочка, справится. Не вздумай геройствовать. Отдыхай. Сейчас сделаю тебе чай. 

Дилюк, кажется, отключается в то же мгновение, когда Кэйа встаёт с кровати. 

— Пап? — Дилюка ощутимо трясут за плечо. — Папа!!!

Он с трудом открывает глаза.

— Слава Архонтам! Почему ты сразу не отозвался?! 

Звонкий голос Авроры ввинчивается в мозг. 

— Я спал, милая, — бормочет Дилюк. 

Перед глазами всё плывёт. Во рту сухо, а под одеялом так холодно, словно он уснул в палатке на Драконьем Хребте. Его трясет. 

— Кэйа перед уходом сказал проверять тебя каждые полчаса и давать чай, если не спишь, а ты даже предыдущий ещё не допил!

Глаза старшей дочери горят негодованием. Напора ей не занимать. Впрочем, обильное питье — действительно первое, что рекомендовали сёстры для облегчения участи заболевших. По возможности страдальцам также давали отвар из смеси лилии калла и волчьего крюка, который хорошо сбивал жар и успокаивал нервы. Однако у Дилюка нет сил не то что держать чашку — он даже не уверен, что сможет сделать глоток. Кэйа перед уходом пытался напоить его силком, но быстро сдался, потому что Дилюка едва не вывернуло.

— Я всё выпью, Совёнок. Спасибо.

— Пей сейчас!

Дилюк опускает тяжелые веки. Почему она просто не может оставить его в покое? Он так плох.

— Папа!!!

Подушка исчезает из-под головы, а потом он чувствует, как Аврора пытается усадить его на кровати. Тело ватное и тяжёлое, но у неё это почти выходит. Вероятно, тренировки в ордене — пока в качестве ученицы — дают свои плоды. Дилюку стыдно до слёз, что дочь видит его в таком состоянии. Ей всего тринадцать! Да и он ведь не старик, чтобы быть таким немощным. Собрав остатки сил, Дилюк садится, откинувшись на подушку. 

— Другое дело, — Аврора подносит тёплый чай к его рту. — Выпей хотя бы чуть-чуть.

Небрежно собранные волосы и — как контраст — необычайно серьёзное лицо. Она так красива в своём упрямстве. Дилюк догадывается, что дело не в одной только заботе, что Кэйа не просто оставил её за старшую. Наверняка, он преподнёс это как поручение, исполнение которого по итогу будет иметь последствие. Ведь если ситуация продолжит ухудшаться, то магистр, согласно уставу ордена, направит родителям всех учеников просьбу одобрить привлечение их драгоценных чад к заданиям, представляющим определенную опасность — вроде обхода заболевших. Редкая возможность всерьёз блеснуть талантами до вступления в должность рыцаря. В памяти ещё свежо, как сам Дилюк когда-то ждал подобных случаев и с какой резвостью бежал к отцу за разрешением, в котором тот никогда не отказывал… Сдавшись, он пьёт сладкий теплый чай — с трудом преодолевая отвращение, которое вызывает каждый глоток. Когда к горлу снова подступает тошнота, в чашке ещё больше половины. 

— Хватит.

Аврора испытывающе сверлит взглядом, но всё же отступает. И — к удивлению — обнимает крепко-крепко. Так, будто хочет защитить всерьёз. Так, как должен обнимать её сам Дилюк, а вовсе не наоборот!..

— Всё хорошо, Совёнок, — шепчет он, поддавшись чувствам. — Я… Мне правда уже гораздо лучше. 

— Угу, пап. Поправляйся, пожалуйста, скорее!

— Папа Дилюк?

Дилюк приоткрывает глаза. Ему по-прежнему паршиво. Перед ним стоит Крепус. К счастью, сын, а не отец. 

— Папа Дилюк! Я отправил нашу соколицу к мастеру Альбедо, и он с ответным письмом прислал несколько волчьих крюков и лилий калла. 

— Не стоило так... Так... как же это... Подожди, малыш...

Мысли путаются, и Дилюк не может вспомнить слово, чтобы закончить фразу. 

— Ты обманул сестрёнку Аврору, что тебе стало лучше, — очень серьезно и строго для своих девяти лет произносит сын. — Мастер Альбедо написал, что если тебе совсем плохо и ты не можешь пить, нужно развести всю дозу в минимальном количестве воды. 

Дилюк хочет возразить, но когда открывает рот, сын мгновенно пихает ему ложку в рот и с удивительной ловкостью опрокидывает омерзительную жижу под язык. Из глаз брызжут слёзы. 

— Мастер Альбедо предупредил, что вкус неприятный, — Крепус кивает, — но выплёвывать нельзя. 

Рот Дилюка, кажется, немеет и пылает одновременно. 

— Дай... запить...

Хрип выходит страшным, но сын ничуть не пугается, а всё с тем же бесстрастным выражением лица протягивает Дилюку очередную чашку чая. Питьё немного облегчает страдания, но чудовищный привкус волчьего крюка так и остаётся на языке.

— Теперь можно спать дальше, — говорит Крепус тоном умудрённого годами доктора. — Если не поможет, я напишу мастеру Альбедо ещё раз.

Дилюк послушно проваливается обратно в тревожное забытье, не в силах толком испугаться — или порадоваться, что из сына, на которого они с Кэйей старались никогда не возлагать чрезмерных надежд, похоже, всё-таки вырастет неплохой алхимик. 

— Папулечка, — сладкий заискивающий голосок возвращает Дилюка к реальности. — Папуля-ля-ля.

Если Никс говорит таким голосом, значит, она уже где-то набедокурила и теперь намерена до последнего притворяться милейшей из дочерей. Дилюк в ужасе распахивает глаза. Младшая дочь стоит перед кроватью, драматически обернув голову чёрной кружевной накидкой Кэйи. На ногах негодницы его лакированные туфли — из того же закрытого на ключ шкафа в гардеробной, где хранится одежда для вечеринок у мадам Жози. 

— Папулечка Диди, — Никс в меру своих детских сил копирует кокетливый тон Кэйи, — я возьму твой Глаз Бога.

— Нет, крошка, — шепчет Дилюк.

В горле неприятно першит, но в остальном он чувствует себя на удивление сносно. Жара нет. Похоже, омерзительная смесь, которую дал ему Крепус, всё же подействовала.

— Возьму! — Никс своенравно задирает подбородок, опасно покачиваясь на высоких каблуках. — Я буду Алой Ведьмой! Мой огонь сожжёт чуму! 

В полумраке спальни её смуглое лицо кажется совсем тёмным, а глаза сияют такой страстью, какую тяжело заподозрить в пятилетней девочке. Она подпрыгивает от возбуждения, оступается, истошно визжит на весь дом — и свои немногие силы Дилюк тратит на то, чтобы поймать её почти возле пола. 

— Никс, родная, — сипит он, натурально покрывшись потом, — в истории Алой Ведьмы была другая чума. И вообще, сейчас нет никакой чумы. Это всего лишь разновидность простуды. 

Лицо дочери вытягивается от недоверия напополам с горьким разочарованием. 

— Всё равно, — она шмыгает носом, — я хочу вылечить тебя, папулечка!!!

— Поверь, я излечился, едва открыл глаза. Меня исцелила, э-э-э, невероятная красота Алой Ведьмы! А теперь давай снимем эти вещи и уберём на место, пока Кэйа не узнал, что ты снова проникла в его шка...

— ...снова? 

От этого прохладного тона Кэйи у Дилюка натурально бегут мурашки. 

— Так это представление не в первый раз?

— Ой, хи-хи!

Вывернувшись из рук, Никс сползает на пол и медленно катится в сторону гардеробной. Подняв взгляд, Дилюк видит стоящего в дверях спальни супруга и сестру Эбигейл рядом с ним. 

— Никс, — голос Кэйи становится строже, — ещё один оборот в моей накидке и, клянусь, я разозлюсь всерьёз.

Дочь замирает на том месте, где её застала угроза. Сложив руки на груди, она делает вид, что мертва. 

— Как там папа? — спрашивает Аврора из коридора.

— Как ты, папа? — Кэйа скрещивает руки на груди. — Альбедо напугал нас, что ты совсем плох. 

— Крепус дал мне какую-то гадость под язык. Сейчас жара, кажется, нет. 

— Ура! — слышится голос сына. — Помогло!

— Что-о-о?! — кричит Аврора. — Да когда ты успел?! Почему без меня? Мастер Альбедо же написал, что нельзя давать лекарство без взрослых, неправильная доза могла сделать только хуже!

— Ты не взрослая. И я начал с минимальной дозы, чтобы точно помочь папе Дилюку, а не убить его. 

— Это я тебя сейчас убью!!!

— А ведь прошло всего три часа, — Кэйа вздыхает. — Оставить вас одних было плохой идеей.

Эбигейл уже еле сдерживает смех:

— Не такой уж плохой, раз все живы. Как по мне, Аврора отлично справляется. И, мастер Дилюк, коль уж я пришла, позволь осмотреть тебя. Но для начала возвращайся в постель — даже если жар отступил, слабость никто не отменял.

Пока Эбигейл молится над ним, призвав силу Электро, краем глаза Дилюк наблюдает как Кэйа, выпутав Никс из накидки, по одной забирает у дочери свои туфли и что-то говорит ей на ухо с очень строгим видом. Никс слушает его, надувшись от обиды. Она так похожа на Кэйю тех времён, когда Аделинда ещё отчитывала его как ребенка за очередную шалость. Дилюк улыбается. Ему становится легче — и от манипуляций сестры Эбигейл, и от мысли, что каэнрийский иммунитет поможет Кэйе и детям избежать этой отвратительной сумерской простуды.