«Жвачка» (1/1)

Олли всегда ненавидел этот звук. Противный хлопок. Звук, с которым Кими надувал и лопал свою дурацкую розовую жвачку.

— Ты когда-нибудь перестанешь это делать? — морщился Олли, пиная ногой пустую банку из-под какого то напитка. 

— Слышно за километр.

Кими, как обычно, лишь усмехался, надувая пузырь, и тот с громким хлопком лопался, разнося аромат искусственной клубники. Потом Кими наклонялся, притягивал Олли за шарф и целовал его, и тогда у Олли во рту появлялся этот же приторный, детский вкус.

— Заткнись, — выдыхал Кими в его губы. 

— Тебе же нравится.

И Олли не мог возразить, потому что это было правдой. Ему нравилось всё. Как Кими щурится на солнце, как у него торчат непослушные тёмные волосы, как он играет на гитаре, немного фальшивя, но с таким безрассудным огнём в глазах. Кими был громким, ярким, неправильным, и Олли тонул в нём, как в воде.

Они встретились в парке, когда Олли, тогда ещё застенчивый и тихий, пытался спрятаться от дождя под ветхим навесом. Кими просто подошёл, встал рядом, мокрый до нитки, и протянул ему половину своего батончика.

С тех пор прошло три года. Три года объятий, ссор, примирений на лестничной клетке, разбитых коленок и ночных разговоров до рассвета. Кими был единственным человеком, который видел Олли настоящего. Не отличника с вечно идеальным видом, а испуганного парня, который боялся будущего, но ради Кими был готов идти куда угодно.

Они планировали лето. Дорогу на побережье, дешёвый мотель с кондиционером и шумом океана. Кими должен был взять свою гитару, чтобы играть для чаек, а Олли — купить ту самую газировку со вкусом зелёного яблока.

— У нас будет наш собственный мир, — говорил Кими, сжимая его ладонь. 

— Только мы и море.

И Олли верил.

. . . 

Они поссорились в пятницу. Из-за глупости. Кими опять сорвался, нагрубил матери Олли, когда она поинтересовалась его планами на жизнь. Олли заступился, Кими вспылил и выбежал, хлопнув дверью.

— Ты думаешь только о себе! — крикнул Олли ему вслед, и слова обожгли горло.

Он ждал его в субботу. В воскресенье. Каждую минуту вслушивался в шум дождя за окном, молясь, чтобы Кими вернулся — мокрый, злой и с этой дурацкой жвачкой.

Через три дня Олли пошёл к друзьям Кими. Те отвели взгляды.

— Сядь, Олли, — сказал один из них, тяжело положив руку на его плечо.

Кими больше не будет смеяться и жевать жвачку.

В новостях скупо рассказали: машина на мокрой трассе, резкий поворот, грузовик. Скорая не успела. Кими Антонелли, девятнадцать лет. Нелепая случайность, которая сжигает целую вселенную.

Олли не плакал. Он просто сидел на полу в комнате, глядя на гитару Кими, прислонённую к стене. Струны были покрыты тонким слоем пыли.

В кармане куртки Кими, которую принесли полицейские, Олли нашёл смятую упаковку. Розовую. С клубникой.

Он не мог дышать. Он открыл пачку, вытащил одну пластинку и отправил в рот. Вкус был искусственным, приторным и настолько родным, что у Олли свело скулы.

Он жевал эту жвачку часами, пока она не теряла вкус, пока не становилась резиновой и безвкусной. Потом выплёвывал, разворачивал новую и начинал сначала. Ему казалось, что если этот идиотский клубничный привкус останется у него во рту, то где-то там, за горизонтом, Кими всё ещё будет надувать пузыри и смеяться, запрокинув голову.

Прошёл месяц. Олли ходил на учебу, отвечал на вопросы, засыпал и просыпался. Он даже улыбался, глядя в зеркало, хотя глаза оставались пустыми.

Он перестал жевать жвачку в тот день, когда понял, что забыл запах Кими. Запах дождя, старой древесины и чего-то тёплого, живого. Вместо этого во рту была только клубничная химия.

Тогда он в последний раз надул пузырь. Он лопнул с громким звуком, липкая плёнка прилипла к губам. Олли стёр её дрожащей рукой, и впервые за всё это время слёзы потекли по его щекам, смешиваясь с остатками приторной сладости.

Он заплакал, когда жвачка закончилась, и вместе с ней — иллюзия того, что Кими всё ещё рядом.

Вкус, который он так ненавидел, стал его единственным проклятием и единственным утешением. Но теперь не осталось даже этого.

Только пустота. И шум дождя за окном, который больше никогда не принесёт ему мокрого, смеющегося Кими.