Жмурки

1

Обида – бездонная яма, которую копает обиженный, сам же в ней застревая. Моя была настолько глубокой, что закопалась бы заживо, не попади в мудрые руки моей учительницы.

Помню, день стоял ясный и болезненно голубой. Желтая сухая дорога просила дождя, в этих местах скупого и редкого. Скучную сонную степь мы уже проехали, но ее душные объятья еще скребли и стискивали горло. А может, причиной были невысказанные слова, невыплаканные слезы и невыразимая бессильная ярость. 

Не понимая этих чувств, я сдерживала их как могла: просто съежилась на заднем сиденье и мелко дрожала, обняв колени и носом уткнувшись в стекло. В ногах лежала большая сумка с вещами. По радио играла музыка, жизнерадостная и бессмысленная. 

– Оглянуться не успеешь, месяц пролетит! – обернувшись, пообещала мама. – Других на все лето отправляют, и ничего. Познакомишься с ребятами, потом за уши не оттянешь…

– Не надо сюсюкать. Ей почти тринадцать, – пробурчал отец себе в бороду, не отрываясь от дороги. – Остановимся на заправке: чай-кофе-потанцуем?

Я сказала, что ничего не хочу, и осталась ждать в машине. Выходя, отец назвал меня капризной и хлопнул дверью. Сунул заправочный пистолет в бензобак и встал руки в боки. Морщинистый лоб его блестел от пота, серая футболка почернела под мышками. Меня же совершенно знобило.

Мама вернулась с двумя эскимо в цветастых фантиках. Будто из аквариума, я наблюдала как родители лижут шоколадную глазурь, смеются и о чем-то болтают: наверное, как хорошо им будет без меня этот месяц. 

– Приедем часа через два, – констатировал отец, вернувшись за руль и заводя двигатель. – В туалет пойдешь? 

Мотнув головой, я молча отвернулась к окну – и очень скоро в этом раскаялась. Пока родители с аппетитом причмокивали и подпевали радио, меня мучила не только злая обида, но и полный мочевой пузырь.

Постепенно начали вырисовываться бледные силуэты заснеженных гор. Разлука становилась все ближе, яснее и неизбежнее. Впервые меня увозили так надолго и так далеко. Растущие силуэты пугали, в то же время обещая смутное утешение. Глядя на недосягаемые горные вершины, я воображала как убегу туда и больше не вернусь. 

2

Наконец, добрались. Но я словно приросла к сиденью и продолжала смотреть из окна, с опаской изучая мой новый временный дом. Совсем не так я рисовала себе это место: мне представлялись свежевыкрашенные бревенчатые домики, снующие по кустам кролики и сверкающее озеро с кувшинками.

Родители убеждали, будто дни в летнем лагере наполнены веселыми мероприятиями и дискотеками, посиделками у костра и песнями под гитару. Может, у них так оно и было. А меня ждало другое: длинное кирпичное здание со множеством маленьких окошек; спешащие мимо женщины в белых халатах; стерильный запах в коридоре и бумага со списком процедур, которую выдали родителям на подпись. 

– Я чем-то болею? – потянув маму за рукав, тихонько позвала я. – Мне здесь не нравится.

– Понравится, – возразила она, внимательно водя ручкой по бумаге, словно брала кредит и считала издержки. – Это оздоровительный лагерь.

Хотелось верить ее словам, а не своим глазам. Но что-то не клеилось. Отец нетерпеливо мялся неподалеку, потом неловко обнял меня и ушел в машину. Мама расписалась в бумажках и проводила в комнату на четыре койки. Потрепала по голове, велела хорошо кушать и тоже ушла, послав на прощанье воздушный поцелуй.

Я замерла. Некоторое время разглядывала захламленные тумбочки соседок; стоящую нелепым треугольником подушку; тоскливые узоры на покрывале. Теперь я часть этой обстановки. 

Машинально скинув кроссовки, я с головой накрылась тяжелым пыльным покрывалом. Прислушалась. Звенящая тишина стояла в новом мире, где я одна. Только ветер за окном шелестел в кронах берез. Один за другим градом посыпались вопросы: «Я что, заразная? Почему они увезли меня так далеко? Они теперь не вернутся?»

Незаметно для себя провалилась в беспокойный сон. Снился дом, но не мой. Очнувшись уже ночью, я не сразу поняла, где нахожусь. Какое-то время бездумно разглядывала бугорки на койках и полоску света на полу. В темноте и спросонок отрицать реальность почти удавалось. Не в силах уснуть, я заворочалась на теплой простыне. Скинула плед, обняла подушку и коснулась крашеной стены.

Повернулась на спину и крепко зажмурилась. Что-то невидимое больно давило на грудь. Маленький безымянный демон. Я никак не могла его стряхнуть, поэтому закрыла лицо подушкой и бесслезно заныла, измазав наволочку слюной и соплями. В комнате зашушукались.

– Давайте устроим новенькой инициацию? – предложил голос, и его подхватила волна одобрительного шепотка. – Может, отправим ее к старушке? 

3

Когда с завтраком и утренней зарядкой было покончено, меня повели на карусели к мальчишкам. Глаза у тех загорелись от идеи с инициацией – мои же жгло от бессонной ночи. Все время оглядываясь по сторонам, я искала возможности куда-нибудь сбежать. 

– Да не реви ты! – пихнула меня соседка, хмурая крепкая девочка постарше меня года на три. – Тут много всего интересного. Пошли. 

Мимоходом мне показали тропинку к яблоне со спелыми красными ранетками, веревочные качели и самодельные горки. Но тут же отмахнулись: мол, это «для малышни». И повели в святая святых – тайный штаб.

Оставив позади игровую площадку и жилой корпус, я нырнула в лес, следуя за остальными по пятам. Вокруг рос папоротник, мягкая земля проваливалась под ногами. Лодыжки то и дело жалила крапива, а в глаза лезли ветки. На стволах некоторых деревьев я заметила красные тряпичные лоскутки – метки, ведущие к штабу. 

Углубляясь все дальше, я воображала себе домик на дереве и веревочную лесенку вверх. Или огромный шалаш с отверстием в крыше для костра. Но штаб оказался сплошным разочарованием. 

Шаркая ногами, двое мальчишек расчистили насыпь, пригнулись и сдвинули сырые хлипкие доски: под ними зияла глубокая яма. Я нагнулась и разглядела на дне запачканные вещи, от одежды до игрушек и предметов личной гигиены.

– Мне не нравится эта игра, – отозвалась я, окруженная кучкой ребят. – Вы всё это наворовали, да?

– Поздно отпираться, ты уже знаешь про штаб! – выступив вперед, возразил долговязый прыщавый мальчишка, судя по всему главарь. – Чтобы быть принятой, ты тоже должна выполнить задание.

Меня повели глубже в лес, зачем-то держа под руки. Деревья росли все гуще и гуще. Я все время оборачивалась, наивно надеясь запомнить дорогу и дать деру при первой возможности. Наконец, мы вышли на опушку – вид отсюда открылся удивительный: гигантские синие горы и бревенчатый домик у подножья. Как в моих фантазиях, только лучше. 

– Кто здесь живет? – спросила я восторженно, почти забыв, что меня приволокли сюда силой.

– Местная Баба-яга, – хихикнула девочка, держащая меня под руку. – Совершенно слепая и к тому же сумасшедшая.

– Ш-ш-ш, тихо! – прошептал долговязый громче нас. – Она не глухая.

Затаив дыхание, мы подкрались к домику и стали обходить его кругом, прячась в кустах и заглядывая в окна. Сердце у меня колотилось от ужаса, а шея тянулась от любопытства. Незаметно для себя в эту минуту я стала частью маленькой шайки – еще не подозревая, какое задание они мне приготовили. 

4

Мы увидели ее на заднем дворике, удивительно ухоженном для одинокой слепой старушки. На сей раз реальность далеко превзошла ожидания: вместо скрюченной длинноносой Бабы-яги, завернутой в десять шалей, я увидела хрупкую пожилую женщину в вязаном свитере. Белые волосы волнами ложились на узкие плечи. А многочисленные морщины придавали вид скорее мудрой, чем сумасшедшей отшельницы.

Она сидела в складном деревянном кресле, нагнувшись вперед и глядя в небо широко открытыми пустыми глазами. На круглом столике перед ней стояла металлическая черная коробка, по которой та мерно отстукивала пальцами. Я пригляделась, но издалека было не разобрать, что там такое. Пришлось спросить у ребят. 

– Пишущая машинка. Ты должна украсть ее и принести в штаб. Поняла?

– Но зачем? – рассерженно я сверкнула глазами на долговязого. – Чем она вас обидела?

– Этой старухе машинка все равно ни к чему, – вмешалась соседка. – Не видишь, там даже бумаги нет! А она сидит себе и строчит…

– Ты, может, струсила? – зашипел долговязый. – Она же не кусается, наверняка даже зубов нет. Так что, ты с нами?

В эту минуту внутри меня вспыхнул мстительный огонек. Раз со мной так, то и я так. Оказавшись в глубокой яме моей обиды, я не могла затянуть в нее родителей. Зато была она, эта беловласая безобидная старушка.

Я сделала шаг вперед, под ногами хрустнули сухие ветки. Ребята захихикали, легонько подталкивая в спину. Обошли дом и забарабанили во входную дверь. Старушка поднялась на звук. Нашарила трость и медленно побрела в дом. 

Чуть только она скрылась из виду, я рванула вперед и схватила машинку. Она оказалась ужасно тяжелой, так что я чуть не полетела лицом вниз. Я долго копошилась, хватая ее то так, то этак. Вдруг за спиной послышался хлопок дверью. Вздрогнув, я обернулась. Старушка стояла в паре метров от меня, глаза ее сверкали болезненной голубизной. Как небо в тот день, когда меня оставили.

Не выдержав, я вскрикнула и бросилась в лес. Царапаясь о кусты и сбиваясь с дыхания, долго неслась наобум под щебет птиц и стрекот насекомых, больше всего на свете боясь уронить украденное сокровище. Вот уже показались красные лоскутки, а затем и яма. Я опустилась в нее по самую шею и аккуратно поставила мою ношу. Перепачкавшись и свернувшись среди вещей, я чувствовала, что мне тут самое место – точно не машинке.

5 

За ужином в столовой вся шайка покатывалась со смеху, пересказывая проделку со старушкой. Как беспомощно та шарила в воздухе и шла на голоса, пока те зазывали из разных углов и уверяли, что машинка у них. Меня же расхваливали за ловкость и решимость.

– Изверги, – бросила я самое обидное слово, которое знала к своим годам.

Стало так гадко и противно, что еда застревала в горле и рвалась наружу. Поднявшись, я отпросилась у вожатой и ушла. После этих слов вход в штаб мне точно был заказан. Оно и к лучшему. У меня там оставалось только одно дело – вернуть машинку. Притворившись спящей, до самого отбоя я придумывала план, как незаметно для вожатых и соседок сбежать ночью в лес.

Я терпеливо ждала, когда все улягутся, наболтаются и засопят в треугольные подушки. Оделась и на цыпочках вышла в коридор, держа в руках кроссовки. Дежурная листала журнал, прихлебывала чай и ни о чем не подозревала. Так что сбежать оказалось просто, даже слишком.

Другое дело – найти яму в холодной лесной темноте. Полночи я бродила в поисках меток на деревьях, шугаясь от каждого шороха и чувствуя себя совершенно беспомощной – как моя незрячая старушка. Каким-то чудом наступила на хлипкие доски, чуть не провалившись. Вытащила машинку и побрела на поиски опушки, мечтая, чтобы эти жмурки поскорее закончились.

6

Едва я вышла на опушку, старушка вышла встречать меня, здорово перепугав. Ко мне плавно приближалась белая ночная сорочка, точно у сказочной нимфы или утопленницы. На секунду мне показалось, что сплю. В этот раз я не убежала, а подошла вплотную и подала голос. 

Словно желая взять машинку, она вытянула руки – и коснулась моего лица. От сухих и шершавых прикосновений побежали мурашки. Теперь она хорошо меня видела. На лице старушки появилась улыбка. 

– Я слышала, как ты идешь, – сказала она и села на ступеньки крыльца.

– Это я украла вашу машинку.

– Знаю, – похлопала она рядом с собой. – Садись.

Я поставила машинку и села. Пальцы старушки прошлись по торчащим круглым клавишам, на которых давно стерлись буквы. Семь раз она щелкнула по ним, будто желая что-то сказать. Вновь улыбнулась. Про себя я заметила, что зубы у нее нисколечко не выпали. И вблизи она далеко не такая уж старушка. 

– Зачем вы это делаете? Это не имеет смысла. У вас ведь даже бумаги нет…

– Не страшно: я пишу только для себя. Мне это здорово помогает.

– Вы же не видите, – не унималась я, требуя разгадки. – Неужели вы совсем одна?

– Всю жизнь, – кивнула старушка и медленно повернулась, словно оглядывая горы, дом и бескрайнюю пустоту. – Хотя, когда-то здесь была целая деревня… 

Она стала рассказывать о своей жизни. Как помогала местным в тяжелое послевоенное время, печатая письма под диктовку для друзей и родных. Времена поменялись. На месте деревни затеяли стройку детского лагеря, подчистую скупив участки. Все ушли. А она осталась здесь с прогрессирующей катарактой. 

Я слушала ее, не смея перебивать вопросами и надеясь, что для них еще настанет время. О нем я опомнилась уже на рассвете. Темное небо окрасилось в оранжевый, обещая теплый погожий день. Ноги у меня заледенели, а плечи искусали комары. 

– Мне пора. Если не вернусь, меня точно хватятся, – вздохнула я, поднявшись, и снова села. – Можно я к вам еще приду?

– Всю жизнь я налаживала связь для других. А сегодня, кажется, нащупала ее для себя.

И снова она отстучала по клавишам семь безымянных букв. Я попросила научить меня этой слепой печати и пообещала достать бумагу. О намерении все рассказать вожатым я промолчала, полная решимости самой защитить старушку от мальчишек – если посмеют вернуться. 

– Приходи, – кивнула она и вновь провела по моему лицу, убрав за ухо выбившуюся прядь волос.

Ее слова стали началом большой дружбы, которая не закончилась тем далеким летом. С тех пор я возвращалась в лагерь каждый год. Вот и сейчас, уже повзрослев, отстукиваю строчка за строчкой – на той самой пишущей машинке.