Жизнь

Я спал в гостиной, точнее, не спал. Так, ворочался с боку на бок. Вылет в 6 утра. К таким перелётам я привык и спать, как правило, не ложусь. Обычно так рано вылетаешь из Петербурга во Франкфурт или Мюнхен, а дальше уже куда требуется. С прямыми рейсами в наших широтах туго. 

Требовалось в Краков. Никогда там не бывал, и, сказать честно, всё, что я знал о Кракове, так это то, что там в одном из музеев живёт дама с горностаем. Эта картина мне всегда особенно нравилась. Особняками в моей жизни стоят две картины (есть и другие, но эти занимают особенное место): девушка с жемчужной серёжкой и дама с горностаем. Первую я видел в Гааге, а вторую только собирался увидеть в Кракове. Иногда мне кажется, что нарисованных людей я люблю даже чуточку больше, чем настоящих.

Часа в 4 в гостинную спустилась Юля. Она сказала, что умер Женя, и ушла плакать. Я встал с дивана и налил себе рюмку. Женя был заебатый пацан, и я за него выпил. Следующие минут двадцать я просто сидел на диване и смотрел в стену. Моя голова сквозила, и изнутри просвечивала мысль о смерти. Меня, однако, она не пугала. Я налил ещё рюмку. Смерть смертью, а надо жить. Я пошёл одеваться и собирать сумку. Хотелось курить, но от этой привычки я отказался — когда надо, умею сказать себе нет.

Сейчас уже не помню, как летел. Память так себе, могла бы быть лучше. Но я не жалуюсь. Что от этого толку? В том смысле, что, живи, как есть и с тем, что есть, и не выёбывайся. В том смысле, что у некоторых людей вообще хуя нет, и я не имею в виду женщин. Жаловаться не мой конёк.

Помню, как получаю багаж. Голова болит, а рядом стоит евреев штук сорок таких вот с пейсами и по полной форме одетых: в лапсердаках и шляпах. Я думал, такие бывают только на картинках, и просто охуевал. 

Потом собрался с мыслями, забрал сумку и поехал в отель. Там вымылся и лёг спать. Спал блаженно, как младенец Христос в Святом Вертепе.

Вечером был ужин. Это я умею. Ресторан подобрали со вкусом — снимаю шляпу, видно, что на выбор было потрачено время. А мне предоставили право выбрать вино. Сказали, будто я в нём разбираюсь. Я спросил, откуда такая информация? Мне сказали, что слухами земля полнится. Я не стал спорить, несмотря на то, что это неправда, и взял самое дорогое. Все оценили мой выбор.

Вино подали в декантере. Потом мы взяли ещё. Потом ещё. Не помню, сколько было бутылок, как я уже и говорил ранее — память у меня оторви да выбрось. Мне понравились поляки, лихие ребята. Живые. С горем пополам добрался в отель, пока шёл, пел песни. Вот эту, знаете: “Где эта улица, где этот дом? Где эта барышня, что я влюблен?..” А потом сразу лёг спать. Второй или третий раз за день. Не помню точно.

Следующие несколько дней работал. Это я тоже умею. 

Когда работа была кончена, опять пригласили на ужин. Я пришёл. Руки в брюки. И тут мы начали пить по-взрослому. По-польски. Самое странное, что вино мы продолжили заказывать даже после того, как съели десерт. А потом была малиновка, с ударением на “о”, и цитруновка с ударением по такому же принципу. Это крепкие напитки, тяжёлая артиллерия, если позволите. Я разошелся.

Курва мать, евщо цитруновки!

Кстати о Матери. Мама на протяжение всех дней, пока я был в Польше, настаивала на том, чтобы я съездил в концентрационный лагерь Аушвиц. Я не чувствовал, что могу. Люди могут, а я не могу. Отнекивался. Давно, несколько лет назад, я был в таком лагере под Берлином, и это произвело на меня глубочайшие впечатление.

В разговоре с Артуром — это он организовал ужин — я рассказал, что мама настаивает, чтобы я поехал в Аушвиц. Артур сказал, что мама поступает верно, и я должен ехать. Он позвонил кому-то, не спросив моего согласия, а потом сказал, что завтра в 10 утра я еду в Аушвиц. Автомобиль будет ждать меня возле отеля. Ну всё, Аннушка разлила масло, ничего не попишешь. Еду.

Далее мы пили лихо. Невыразимое чувство родства и теплоты ощущалось тогда во мне по отношению к полякам. Трудно поверить, глядя на мою рожу, но во мне есть польская кровь. Она взыграла. Я отдавал всего себя нашему празднику жизни. Я думал тогда, что каждый момент, когда ты не умираешь, ты должен праздновать жизнь. Однако соперничать с поляками полной крови по части этого праздника жизни у меня не выходило. По сравнению с ними я — трезвенник Владимир Жданов и утверждаю, что пузырьки в игристых оттого, что пердят бактерии.

Следующее утро было тяжелым. Я не сразу вспомнил, что еду в Аушвиц, и добрых десять минут искал по сумкам антипохмелин. Не нашёл и сел на пол, широко расставив в стороны ноги. Потом позвонили, я надел штаны и спустился. 

Меня ждал мужчина в костюме. 

— Пан Роман?

— Так.

— I am your driver.

— Can you drive me to a pharmacy first?

— Yes.

В аптеке я купил воды и таблетки от головной боли. Затем мы поехали в Аушвиц или по-польски Освенцим. Артур заказал охуительный мерседес, внутри которого на приборной панели было написано “VIP service”. Мне казалось это чересчур, ведь еду я не в ночной клуб, а в лагерь смерти, где умертвили миллион человек. Мерседес был такой серьезный, что я даже стеснялся почесать ногу. 

Было грустно. Природа безмолвствовала, даже ветер не дул, только небо хмурило тучи. “Так всё и должно быть,” — думал я. Помню указатель — Аушвиц в одну сторону, Макдональдс в другую. Так и не смог дать этому никакой оценки, но картинка, как будто травлёный штрих, теперь у меня в памяти.

Вот уже две страницы текста позади, а про впечатление от увиденного в лагере смерти ни слова. А ведь собравшись писать этот текст, я думал, что он будет как раз об этом. Прямо на этой строчке я сдаюсь. Иное поражение лучше, чем победа. Дело в том, что слов у меня нет. Увиденное я не могу описать словами. Люди могут, а я не могу. Простите, если я вас разочаровал, но дальше пудрить вам и себе мозги не могу и не стану. Со мной всё хорошо. Нахожусь в Минске. На улице ветер. Продолжаю праздновать жизнь. Сейчас пойду выпью пива, вечером будут читать “Откровение Иоанна Богослова” или смотреть порнуху, в зависимости от настроения. За сим откланиваюсь. 

Рома Сит. Главный редактор и рэп-артист.

Уважение.