Живые

Принятие себя со всеми недостатками и их отсутствием и без того дело непростое. Переворачивать мир с головы на ноги ещё сложнее. Представление о мире и бытовых вещах, банальных до невозможности. Всё изученное тобой раньше сквозь пыльные линзы было далеко не всей картиной и все равно оказалось настолько исковерканным, что возникали сомнения даже при изучении отражения, что отпечаталось в зрачках ещё вчера. Давит, заставляет кровь бурлить и ускоряться чуть ли не меняя свое направление. А кровь ли? Ему это совершенно не нравилось. Непринятие со стороны тех, кто являлся немым спонсором, вымораживало еще больше. Заставляло с пониманием закатать губу в трубку и передумать несколько раз, прежде чем отправить очередной гневный пост или комментарии. Неприязнь была более чем оправдана, вот только направлена не на тех. Не в ту сторону, зеркала для отражения не хватало. Давно приевшийся всем расизм, если проще. Хотя он не уверен, можно ли называть отвратительное отношение к автоматонам расизмом, но иного варианта, звучащего круче, пока не нашел.

Злость, возможно излишняя агрессия, возможно похож на них, это скорее неправильно, но создан ведь был по образу и подобию, ведь так? Тогда вопросов не возникает. Люди никогда не успокаивались, оправдываясь собственным благом, хотя конечным результатом являлось общее несчастье.

Мысли о всеобщем благе его и тешили. Чаши весов никогда не имели возможности стать полностью равны. Кому-то мало, кого-то приняли за балласт и выкинули далеко за борт, хотя капитан не должен был покидать судно. Перетягивать одеяло на себя далеко не из-за холода. Раскачивать чаши из-за давящего на уши чувства безопасности. Слишком подозрительно, слишком хорошо.

Возможно этой самой стабильности он и хотел. Осознание того, что времени действительно много, радовало, а следом вдавило в асфальт осознанием того, что у других его нет, критически мало. Здесь автоматоны и выигрывают. Как бы он себя не одёргивал себя каждый раз, он действительно привязался к тому же Ричарду, теперь вечные насмешки служили почти долгожданной разрядкой для обоих. Ему придется смириться с уходом лучшего друга куда дальше, чем другой континент или могила, придется перетерпеть собственные рассуждения ещё долго. Надавливать на больное было одним из любимых занятий, когда речь заходила об очередном фанате заговоров слоёв выше — Тиме.

Блогер Хаус, распростертые объятия, клубничный йогурт и заключающее этот шедевральный список — отвёртка, которую обдували так, будто то действительно является ответом на многочисленные вопросы. Уйма недостатков, в которых он пытался убедить себя сам. Не удавалось.

То являлось. И первое время выражалось недовольством обоих сторон, позже стало превращаться в подобие неловкого понимания, ещё чуть позже в тонкую пленку доверия, скорее пелену, а следом неторопливо, но все равно твердо, шел флирт. Наглый и ядовитый. Им плевались, задевая и оставляя ожоги, затягивающиеся куда быстрее выкуренных сигарет. Слова крутились на языке также, как позже кружили языки рядом. Порой слишком тесно и жарко, чем это допускалось в приличном обществе. Долгие телефонные разговоры, теплые свитера и кофты, родинки. Те бредни ранее больше таковыми не казались, просто злодей был выбран не столь верно, но вертелось решение где ближе. Единственным минусом в человеке были его глаза. Буквально. Только при снятие очков было настолько забавно наблюдать за столь нелепыми движениями, каждый раз был первым. Противоположности притягиваются. Не зря так говорят и не зря пишут на заборах нецензурщиной. Только предугадать такой исход противоположностей было невозможно. Ни один из них не смог. Дилан как был жестянкой, так ей и остался. А Тим просто наверное слишком любит собирать металлолом.

Ненависть — обрасти мехом во внутрь. Попытка защитить себя от холода, которая была вынуждена обернуться неудачей. Горькой и блеклой. Тепло должно быть снаружи, так ты думаешь, пока в одном из двигателей не решает поселиться кто-то вроде быка. Тот, ради тепла которого можно и потерпеть внешние факторы.