Живи
вишенко́Коля не помнит, когда в последний раз был дома. Воспоминания о своей скромной однушке стали настолько расплывчатыми, что представляя свою квартиру, парню казалось, что образ лепится совсем уж нереальный.
Их было четверо, когда действия стали принимать серьезный оборот. Сибиряков до сих пор помнит, как Вова, сжимая в руке всунутую Лёней биту, топтался за спиной Коли, вслух называя каждого, кого тут же приходилось устранять.
Первым ушел Руслан — не видевший ни цели, ни смысла в войнушках нелепого апокалипсиса, он тут же встретил Дугара, примыкая к его «команде», состоящей из него самого, Кару, Кирилла и теперь Руслана.
Впрочем, долго это не продлилось: спустя неделю, а то и всего пару дней — Коля правда потерял счёт во времени — этой же самой битой Лёня добивал заражённого и давно уже неживого Енисейского. Сибиряков, признаться честно, тогда и заплакал. Для протокола, конечно, небольшой кусок мертвой плоти уложил в полиэтиленовый пакет для дальнейших изучений, но открещиваться не стал: было больно.
Казалось, что с волной эпидемии даже экосистема поменялась. Над городом большим полотном растягивались серые облака, траурно ограждая выживших от солнечного света. Редкие лучи изредка пробивались сквозь плотный слой облаков, но помогали мало чем. В этом мире, казалось, согреть Колю уже не может ничто.
Разве что Вова, который каждую ночь, потеряв спокойный сон, часами ошивался в импровизированной лаборатории, в особо тяжёлые ночи прижимаясь к боку усталого Коли. Произошедшее, казалось, больнее всех ударило именно по Вове: он был одним из первых, кто застал своих заражённых близких. Первой была Юка, вторым — соседский мальчишка Мирон.
От Сусуи у Володи остался только браслет — его собственный подарок на день рождения Юки, а от Мирона — шапка. Любую вещь, которая оставалась от дважды убитых близких, Приморский хранил особенно бережно, поздними ночами горько рыдая над каждым из них.
Их маленькая команда держалась долго, но, как и полагается всему подобному, не вечно.
Вторым ушёл Лёня. Вопреки всем ожиданиям Сибирякова, побегом это было не назвать. Все знали: Амурский не отличался сдержанностью, и это стало его «ахиллесовой пятой». Очередная вылазка закончилась не так, как планировалось — на пути ребятам встретилась одиноко плетущаяся Вера, по лицу которой было видно: она уже не жилец.
Девчушка держала кровоточащее предплечье, хромая на правую ногу. Картина не предвещала ничего хорошего, Коля знал это наверняка: шаг Веры был каким-то обреченным, словно она уже смирилась. Хотя Сибиряков признается, что на ее месте вел бы себя так же.
Сначала подорвался Вова: впервые вырвался впереди всех, но его быстро нагнал Лёня, рассерженно отталкивая назад, к Коле.
— Стой на месте! — рявкнул Амурский, метая обеспокоенные взгляды на Зееву за спиной. Одного его взгляда было достаточно, чтобы Сибиряков крепко схватил Приморского, не позволяя сбежать.
А Лёня, как бы не осторожничал с Володей, к своему же совету не прислушался, наперевес с битой шагая к Вере. Добежать не успел: девушка сама отшатнулась, отнекивалась и прогоняла парня прочь, но было поздно: за ее спиной образовался табун заражённых, которые, вероятно, за Зеевой и шли. Настигли быстро, затянув в толпу сначала Веру, а затем и Лёню, бегство которому не помогло.
— Бегите! — крикнул Лёня, из последних сил кидая в их сторону забитую гвоздями биту.
Коля ее поднял, передавая в руки Приморского, который сразу понял: эта вещь, вместе с винтажным зажимом Веры, пополнит ряды вещей в память о погибших.
Бежали они долго. Делали перерывы на отдых, Володины — чего греха таить, Колины тоже — слёзы, отбивались от новой партии заражённых, а после и вовсе заблудились. И уже в бункере, еле до него добежав, Приморский буквально рухнул на большой матрас лицом, заглушая собственные рыдания.
Сибиряков нахмурился в сожалении и присел рядом, широкими движениями поглаживая чужую спину. Вова затих. Напрягся так, что аж дышать перестал, но его своеобразный способ успокоиться не сработал.
Потеря Лёни отразилась слишком явно: в помещении было неимоверно тихо, и ничего помимо Вовиного рваного дыхания не разбавляло тишину. От звона в ушах Коля готов залезть на стену, ведь Амурский, как бы иногда не раздражал, выполнял действительно важную роль: он помогал всем отойти от ужаса, что поджидает их каждый день на поверхности.
Приморский поднялся, пересаживаясь на край матраса рядом с Колей, и с громким всхлипом припал в чужие объятия, заливаясь слезами утраты. Не будь Сибиряков столь уставшим, наверно, тоже бы оплакивал близкого, но сил хватало лишь на крепкие объятия.
— Это когда-нибудь закончится? — не рассчитывая на ответ, спрашивает Вова. Коля хмурится.
— Не знаю, Вов, — честно отвечает тот.
Ближе к ночи пол тусклый свет работающих на одном только добром слове ламп Коля принимается за выведение вакцины, но чувствует острое покалывание в ноге. Становится тревожно. Он оглядывается назад, туда, где Володя тихо сидит в углу комнаты, обнимая биту, и глядит на него.
— Что-то случилось? — Приморский кидает озадаченный взгляд, но как бы шатен не хотел соврать, о таком молчать нельзя.
— Кажется, укусили... — тихо говорит Коля, откатывая кресло и задирая штанину наверх.
На икре, как и ожидалось, красуется уже воспалённый укус, из фиолетового плавно перетекающий в зеленоватый. И Сибиряков правда этого не заметил?...
С Вовы все краски спадают: кровь отливает от чужого лица, и брюнет, бросая биту, вскакивает со стула, подбегая к Сибирякову. Падать на колени, да ещё и на асфальте бункера — больно. Коля хотел бы его остановить, да вот Приморский, дрожащими пальцами хватаясь за его ногу, не слышит ничего.
— Нет... — бормочет Володя, вглядываясь в рану. — Нет-нет-нет... Нет! Когда?
— Возможно, возле аптеки, но я ничего не почувствовал, — сипит Коля, за руку поднимая Приморского с пола.
Коле нечего сказать. Его изнутри сжирает переживание не столько за себя, сколько за Вову, тяжелее всех переносящего утраты близких. Сделалось совестно: прямо в день, когда они потеряли Лёню, следом попадается и сам Коля, так тщательно осторожничавший.
Рану решают перевязать, но перед этим Сибиряков не упускает возможность рассмотреть инфекцию поближе и попробовать с ней взаимодействовать. Когда становится понятным то, что результатов это не даст, он позволяет Приморскому обработать рану — имело ли это теперь смысл? — и перевязать её небольшим куском марли.
Ночь, как и ожидалось, проходит в тревоге и слезах. Все следующее утро и остаток вечера Коля вместе с Вовой были заняты поисками выживших и запасом продовольствия, чтобы как-то обезопасить брюнета.
Шаги стали даваться тяжело: утром, перевязывая парня, Володя с ужасом заметил, как рана начала гнить. Кусками спадала с ноги, выглядя совсем уж плохо. И глядя на бледное лицо Вовы, Коля честно хотел сказать, что это не так уж и больно, но врать он не мог: больно было.
На тяжелую долю ребят неожиданно встречается Константин вместе с Юрием и Анной, которым Коля все тщательного объясняет и приводит в бункер, заверяя его им.
Камская, охая и ахая, не сдерживает слёз сожаления, а Юра, скупой на эмоции, поддерживает так, как может. Ещё по дороге в бункер, протягивая измятую пачку сигарет, Татищев предлагает одну, и Коля, не найдя повода отказать, действительно берет ее.
— И как это ощущается? — спрашивает Юра, помогая Коле поджечь сигарету.
— Отвратительно, — честно признается Сибиряков, затягиваясь, но тут же давится кашлем. Курить, всё-таки, ему было не к лицу.
— Погано, — подмечает старший, задумчиво пуская дым в облака. — Сколько вас было?
— Четверо.
— А нас шестеро, — хмыкает Татищев. — Помимо нас ещё Илюха был, да дети мои, Катька и Серый.
Коля молчит, внимательно слушая. Становится больно: он понимает, к чему ведёт старший, но легче не становится. Не найдя слов получше, он молча пробует вторую затяжку.
— Серёга ненамного младше тебя был, 15 лет, — сипло говорит мужчина, глядя в землю. — А Катенька совсем маленькая была, пятилетка. За ней, признаюсь, не уследил. Серый пошёл помогать, да сам попался.
Бледное и без этого лицо, кажется, и вовсе теряет любой живой оттенок. Коля буквально видит, какой сильный груз вины несёт на себе Юра, прогибаясь под его тяжестью.
— Вы себя вините?
— А кто бы не винил? — усмехается Татищев. — Страшно это всё. Они хотя бы избавились от этого ужаса куда раньше. А вот Илье не повезло.
— А он?...
— Да, — кивает Юра. — Его укусили, как и тебя, но убежать он успел. Быстрый был, зараза. Анечка ему сразу все отработала, закрепила, но толку не было: сначала укус начал расползаться синяком по всей руке, а после, как будто этого было мало: словно отслаивался.
— Он был с вами до последнего? — спрашивает Коля, делая повторную затяжку. Мужчина кивает.
— От начала до конца, — качает головой Юра, глядя куда-то в серое небо. — Он буквально... Гнил изнутри. С каждым днём говорить стал невнятнее, пока и вовсе не перестал. Двигался медленно, на вылазку с собой мы его не брали. В конце концов, то ли намучившись, то ли ещё что, Илья пришёл к Косте с пистолетом в руках. Даже не пришёл... подполз. Вложил пистолет руку и едва внятно пробормотал «убей». Так и простились.
Коля смолчал. Старший продолжать не стал, видимо прекрасно понимая, о чем думает Сибиряков, но это уже было не важно: парень уже принял решение. Косит глаза на Вову, шагающего рядом с Аней, и чувствует внезапную волну стыда и страха. В конце концов, мера была вынужденная. К чему долговременные страдания, если итог один?
На закате, когда Аня переносит вещи в «лабораторию», Костя и Юра стоят рядом с Вовой и Колей, глядя на последнего: тот выглядел совсем плохо, но трезвости ума не терял до последнего.
— Что будешь делать? — спрашивает Уралов.
— То же, что и всегда, — улыбается Коля, передавая Володе пистолет.
Пока Приморский дрожащими руками снимает оружие с предохранителя, Константин подходит ближе, протягивая Сибирякову руку.
— Спасибо за бункер, — кивает Уралов, но выдавить из себя большего не может. Слишком знакомый для него сюжет.
— Присмотрите за Вовой, — просит Коля, пожимая мозолистую ладонь Кости.
Юра пожимает его руку особенно долго: в глазах старшего читается боль. Продержав чужую руку так ещё несколько секунд, Татищев не выдерживает, втягивая парня в крепкие объятия.
— Передай им привет, — шепчет брюнет, намекая на почивших близких. Коля улыбается ободряюще и кивает, следом подходя к Вове.
С ним Коля прощается особенно долго: Приморский врезается объятиями в чужое плечо, моментально смачивая халат слезами. Цепляется за одежду, громко рыдая, и отпускать даже не думает. И Коля, вопреки своим принципам, плачет вместе с ним: тихо, скромно роняя слезы на чужую макушку.
От себя Вову он отлепляет лишь для того, чтобы впиться долгим и вдумчивым поцелуем в его губы. Через него Коля передает все: и боль, и любовь, и страхи, и даже собственную жизнь. Хочется оставить что-то после себя Приморскому, и долго об этом Сибиряков не думает. Стягивает с себя халат, надевая на чужие плечи, и на прощание поглаживает щёку, оставляя на лбу целомудренный поцелуй.
Он с трудом отходит на два шага, широко улыбаясь, и глядит на заливающегося слезами Вову. Хочется подойти и обнять его снова, прошептать, что все будет хорошо, но начинающий гнить укус не даст соврать: это самое лучшее решение.
Вова дрожащим руками направляет пистолет на Сибирякова, а тот лишь машет ему, тепло глядя на чужие стенания.
— Вов, — зовёт Коля. Приморский замирает. — Все хорошо. Так будет лучше.
Брюнет кивает, но успокоиться не может. Не верит.
— Вова, — в очередной раз зовёт Сибиряков, замечая, как парень тревожно покусывает губу. — Я тебя люблю.
— Я тебя тоже, Коль.
Бах.
Попадает Вова, на удивление, сразу. Глаза тяжелеют моментально, и Коля, уже упавший на землю, медленно закрывает их, слушая истошный крик Володи.
«Пожалуйста, только живи», — последнее, о чем думает Сибиряков, прежде чем потерять сознание.
Только живи...