Житие святого оппозиционера

Митрополит Филипп против Ивана Грозного.

«Царь же возгорелся яростию и сказал: "О, Филипп! Наше ли изъявление преложить хочешь? Лучше было бы тебе с нами единомысленно быть". Святой же отвечал: "О царь! Тщетна будет вера наша! Тщетно и проповедание апостольское. И всуе будет нам Божественное предание, которое святые отцы передали. И все делание добродетелей христианского учения! И даже само вочеловечение Владыки, совершенное ради нашего спасения. Он нам даровал все — чтобы непорочно соблюдали мы дарованное, а ныне мы сами все рассыпаем — да не случится с нами этого! Взыщет Господь за всех, кто погиб из-за твоего царственного разделения! Но не о тех скорблю, кто кровь свою неповинно пролил и мученически скончал жизнь, ибо ничтожны нынешние страдания для тех, кто желает, чтобы в Царствии Небесном им воздалось благом за то, что они претерпели! Но пекусь и беспокоюсь о твоем спасении!"

Царь же ни святительского обличения, ни запрещения, ни учения не слушал, но гневался на него зело, и, размахивая руками, грозил изгнанием и смертными муками».

Разговор на повышенных тонах вели в Успенском соборе Московского Кремля Иван Грозный и митрополит Филипп. И, разумеется, он не остался для митрополита без последствий: царь сначала сместил митрополита, а чуть позже по его приказу святителя убили.

Житие святого Филиппа написал в конце XVII века, лет примерно через сто после его гибели, Дмитрий Ростовский, знаменитейший российский агиограф, тоже, кстати, впоследствии канонизированный. Вернее, переделал на свой вкус более старые материалы, добавив гладкости и риторических украшений. Однако и раннее Житие, написанное, вероятно, в конце XVI века очевидцем противостояния царя и митрополита, тоже до нас дошло. Это очень небольшой, очень емкий текст, до предела сжатая история человека, который помнил о своем призвании и не испугался смерти.

Имени автора этого первого Жития мы не знаем. Но книга явно заслуживает того, чтобы о ней поговорить. И уж тем более, стоит вспомнить о самом Филиппе Московском. «Нелепо беспамятно пребывать таковому великому светилу», — говорит автор Жития.

Призвание

⤢

Итак. «Во время пресветлого господства над великим княжеством российским венчанного христолюбца и миролюбца, благоверного и смиренномудрого великого государя Василия Ивановича, всея России самодержца, во благодержавном, в преславном, в царствующем граде Москве восседал в царской палате некий благочестивый и знатный муж, мужественный и многими добродетелями украшенный, исполненный ратного духа, исполнявший Божественные заповеди и царские повеления, и весьма любимый Великим князем… Звали же его Стефаном, по фамилии Колычев, родился же он в великом Новгороде. Была у него супруга, цветущая и плодовитая лоза, именем Варвара…» И родился у них сын, отрок Федор, наш будущий святой.

Прославление благочестивых ⁠родителей святого — стандартный зачин для жития, но ⁠мы — не ⁠в мире вымыслов, мы — в ⁠суровой реальности русского XVI века. Степан ⁠Колычев — боярин на государевой службе, дядька (то есть, воспитатель) ⁠Юрия ⁠Васильевича, младшего брата Ивана Грозного.

О детстве Федора Колычева автор Жития, видимо, ничего не знал, и пошел по традиционному пути, описывая его прилежание в изучении священных книг, поражавшее всех настолько, что даже до самого великого князя дошли слухи о нем. Зато он знал, как устроена жизнь, понимал, что сына боярина не для церкви готовили, и разбавил рассказ о добродетельном книгочее короткой оговоркой: «Также вразумлялся и воинской храбрости».

После смерти Василия Третьего пришел черед Федора поступить на придворную службу. «Федор за многие свои добродетели боговенчанным самодержцем был любим. И с прочими благородными юношами был взят для услужения царю». Нашему благородному юноше — сильно за двадцать, кстати, по меркам того времени — он уже не юноша вовсе, а зрелый муж. А вот боговенчанному царю — пока еще совсем не грозному Ивану — всего три года, и едва ли он хоть какое-то внимание обращает на одного из молодых бояр. История их взаимоотношений начнется позже.

Федор Колычев провел на царской службе около пяти лет, про которые автор Жития тоже ничего не говорит толком. Но мы знаем — это были тяжелые годы: у трона грызлись боярские группировки, вдова великого князя и мать царя, Елена Глинская, к ужасу всей Москвы, практически в открытую сожительствовала с любовником — Иваном Овчиной Телепневым-Оболенским (у которого тоже была семья, жена, дети). Маленький самодержец, заброшенный всеми, развлекался, истязая домашних животных, и копил ненависть к боярам.

В 1537 году старицкий князь Андрей взбунтовал против Елены Глинской Новгород. Колычевы, как помним, род новгородский. Многие из них бунт опрометчиво поддержали, за что и поплатились. Двоих казнили, один оказался в тюрьме. Вероятно, положение Федора при дворе стало шатким. И он бежал — из мира к богу.

Житие, впрочем, о политическом контексте превращения воина в монаха молчит. Момент обращения описан там невероятно тонко и трогательно, и, хотя автор Жития точно не мог знать «Исповеди» блаженного Августина, но есть тут какая-то перекличка между двумя книгами.

«Пришел он (Федор) в храм на славословие Божие. И по некоему божественному усмотрению, позаботившемуся о нем, во время божественной литургии читал иерей святое Евангелие: "Невозможно человеку одним оком на землю глядеть, а другим на небо. Ни служить двум господам — либо одного возлюбит, а другого возненавидит, или одному будет служить, а о другом нерадеть". Поразили сердце Федора эти слова — словно бы ему сказанные».

Путь

Так кончается служба и начинается путь. Федор решает бежать в Соловецкий монастырь, но идет путями окольными, и оказывается сначала в деревне на берегу Онежского озера. Поступает в услужение местному крестьянину, пасет его овец, чтобы смирить гордыню и подготовить себя к монашеской жизни. Житие сохранило имя крестьянина — его звали Сидор Суббота. В историю можно попасть по-разному.

Георгий Федотов, автор великолепной монографии о жизни и подвиге святого Филиппа, обращает внимание на важную деталь, которую опустил автор Жития: в момент бегства Колычеву тридцать, и он еще не женат. Для тогдашней Москвы это вещь просто немыслимая, объяснить ее можно только одним — молодой боярин сознательно готовился уйти в монастырь. История с неудачным бунтом, возможно, подстегнула его, но не она определила жизненный выбор.

⤢

Добравшись до Соловков, Федор сначала становится послушником, а потом принимает постриг и получает новое имя — теперь он Филипп. Он выполняет самую черную работу, терпит насмешки от братии, и скрывает свое высокое происхождение. Момент сомнительный: в Соловецком монастыре много новгородцев и среди братии, и особенно среди паломников; Колычева просто не могли не узнать. Умный и образованный, он быстро обращает на себя внимание, его приближает игумен Алексий. Постарев, Алексий предложил монахам вместо себя выбрать в игумены Филиппа. В 1548 году Филипп встал во главе самого большого и славного из северных русских монастырей.

18 лет он посвятил обители и проявил себя как рачительный хозяин. Он строил каменные церкви, создал сложную систему каналов, превратил Соловки в процветающее, если только это слово здесь уместно, предприятие — с рыбными прудами, солеварнями и прочими доходными затеями. Автор Жития (возможно, кстати, что он тоже имел отношение к Соловкам, и знал тех, кому довелось общаться с Филиппом) говорит, что не ко всем затратным и требовавшим большого труда начинаниям игумена братия относилась с восторгом. Это важный момент, обратим на него внимание.

В 1551 году соловецкий игумен Филипп побывал на Стоглавом соборе в Москве. Надо думать, тогда-то царь его приметил. И запомнил.

Подвиг

Русская церковь никогда не стремилась к политической самостоятельности, и властители этим охотно пользовались. Уже отец Ивана Грозного, великий князь Василий, с легкостью менял митрополитов, если они ему чем-то не нравились, и не опасался церковной оппозиции. Сын уроки отца усвоил.

В 1566 году Грозный вынудил митрополита Афанасия, сочинителя, иконописца, человека тонкого и образованного, подписать унизительный отказ от кафедры. Афанасий пытался протестовать против опричного террора, за что и поплатился, однако обострять ситуацию не решился. В преемники ему намечался казанский архиепископ Герман, но еще до принятия сана он тоже рискнул осудить опричнину. Царь пришел в ярость. Герман главой русской церкви не стал, а через год умер в Москве. В городе тогда свирепствовала эпидемия, но поговаривали, что архиепископа по приказу Ивана убили опричники. Впрочем, источник этих слухов — беглый князь Андрей Курбский, «первый русский диссидент», и его «История о великом князе московском». Курбский Грозного, мягко говоря, недолюбливал и вполне мог опуститься до клеветы.

Тут-то царь и вспомнил про соловецкого игумена — родовитого и знавшего придворные порядки. Уж этот-то должен был понимать, что нужно государю! Филипп отнекивался — ему явно нравилась тихая жизнь на острове и строительные проекты. Сохранилось его письмо к братии — просит не бросать начатое, довести его дела до конца. Но Иван Грозный умел быть настойчивым.

Колычев вернулся в Москву, чтобы стать во главе церкви. И тут кончается путь. Тут начинается подвиг.

Царь просчитался. Он добивался, чтобы земство и церковь одобрили опричнину. Чтобы казнимые одобрили палачей. Собрал в столице видных иерархов. Житие довольно ярко описывает трусость всех этих уважаемых церковных людей. Кроме одного. Филипп эффектно и резко напомнил царю о его долге. Новый митрополит не стал поддерживать бессудных убийств невиновных и охоты на собственный народ.

⤢

Или, как писали в советских учебниках, «реакционный выходец из боярской среды попытался противостоять демократической дворянской революции, которую осуществлял прогрессивный царь».

Сцены ссор царя с митрополитом — эпицентр, нерв Жития. Царь беснуется, негодяи-опричники (чьи образы даны очень лаконично и очень мастерски) откровенно натравливают Грозного на святителя. А Филипп до последнего стоит на своем: утешает напуганных москвичей и смело обличает всесильного правителя Московии.

Там есть момент, который вздрогнуть заставляет. Такие простые и такие яркие, жгущие, огненные слова вкладывает автор Жития в уста своего героя: «Мы, царь, приносим Господу чистую и бескровную жертву за спасение мира, а за алтарем неповинно льется кровь христиан и люди напрасно гибнут».

Разумеется, сцены споров царя и митрополита — не стенограмма. Но автор слышал их, видимо, в пересказе очевидцев. Что-то похожее и говорил Филипп Ивану. Что-то такое и происходило в кремлевских соборах. Факт споров засвидетельствован в мемуарах немцев, служивших в опричном войске.

Судя по всему, Москва любила Филиппа. Во всяком случае, царь не решился просто сместить его. Он затеял интригу. Послал на Соловки верных людей, чтобы собрать компромат. Автор Жития констатирует не без печали, что предатели нашлись (помним, не все монахи на Соловках относились к Филиппу с почтением в бытность его игуменом). Что именно удалось раскопать — неизвестно, но Грозный решил, что время пришло. Опричники выволокли митрополита из собора, обрядили в драную рясу и на грязных санях отвезли в окраинный монастырь.

Там случилось первое чудо — тяжкие оковы сами собой спали с рук и шеи святого, свидетельствует Житие. Но и это не вразумило Ивана. «Повелел казнить родного брата — Михаила Ивановича Колычева и голову послал к нему. Святой же Филипп благочестиво встал и, со всякой честию приняв ее, поклонился до земли и благословил».

Автор наш забыл, что отца Филиппа звали Степаном. Остальное правда. Царь казнил племянника митрополита и послал ему его голову. Вероятно, это показалось Ивану отменной шуткой. Брата его, впрочем, тоже казнили, но позже, когда Филиппа уже не было на свете.

⤢

Смерть

Позже Филиппа сослали из Москвы в тверской Отроч монастырь. Но остроумные шутки царя еще не кончились. Выступив в карательный поход против Новгорода, он послал к изгнаннику самого Малюту Скуратова — просить благословения, успеха ради в начатом предприятии. У новгородского боярина — благословения на уничтожение Новгорода. У человека, обличавшего царя за зверства, — благословения на убийство тысяч мирных людей.

Филипп ждал Малюту: «За три дня до его пришествия говорил бывшим с ним: "Настало время завершить свой подвиг!"»

В келье их было только двое — святой и палач. Много позже Дмитрий Ростовский выдумал эффектную сцену, которой пленился Карамзин: «Вошедши в келью святого Филиппа, Малюта Скуратов с притворным благоговением припал к ногам святого и сказал:

- Владыка святой, дай благословение царю идти в Великий Новгород.

Но Святой отвечал Малюте:

- Делай, что хочешь, но дара Божиего не получают обманом.

Тогда бессердечный злодей задушил праведника подушкою».

⤢

Убийство Святителя Филиппа. Клеймо иконы «Святитель Филипп митрополит Московский в житии». Конец XVII века. Музей-заповедник «Коломенское»

Наше, более раннее Житие описывает убийство похоже, но чуть по-другому: «Малюта, исполненный лукавства властолюбивый раб, умильно припадая к блаженному, сказал: "Подай благословение царю, владыка святой, чтобы идти ему в Великий Новгород". Блаженный же отвечал: "Пусть будет так, как ты хочешь, о любезный! Напрасно меня искушаешь и Божий дар ложью похитить хочешь".

Малюта обвинил настоятеля и братию Отроча монастыря — "из-за их де небрежения митрополит Филипп умер от печного угара". И велел зарыть его тут же, в »глубокой яме«.

Царь отправился в Новгород и залил древний город кровью.

Слава

Наше Житие, написанное, видимо, в конце XVI века, кончается рассказом о том, как раскаявшиеся монахи Соловецкого монастыря попросили царя Федора Иоанновича позволить им перезахоронить Филиппа у себя. Царь не возражал. При гробе тут же начались чудеса.

В 1652 году Никон, еще не патриарх, но уже очень влиятельный человек при государе, предложил Алексею Михайловичу перенести мощи Филиппа в Москву. Ход тонкий — Никон, видимо, уже готовился поспорить о превосходстве власти духовной над властью мирской, и святой, погибший, обличая неправедного царя, мог бы стать его союзником в этом споре. Царь написал на Соловки трогательное письмо — самому святому Филиппу (у бога ведь все живы). Извинялся за беспокойство. С тех пор святой — в Успенском соборе Кремля. Там, где пытался остановить Грозного.

⤢

От Отроча монастыря в Твери мало что осталось — почти все снесли в 1930-е. Но нам осталась память о смелом человеке, отлично понимавшем, с кем он пытается спорить и чем это чревато. Выбравшем не жизнь, не выживание, а милосердие и правду. И раннее Житие, неизвестный автор которого сумел создать вовсе не условный, а живой, достоверный, и — не знаю, как сказать, — теплый, что ли, образ своего героя.

У раннего Жития, кстати, странная судьба. Оно было популярно, известно в сотнях списков, а вот издали его впервые почему-то только в 2000 году, в качестве приложения к третьему тому собрания сочинений Георгия Федотова.

P.S.

Есть такая полулегендарная история. У людоедов на Руси много поклонников, Грозному теперь ставят памятники, а про Филиппа вспоминают редко. Несвоевременный герой, несовременный, неуместный. Так вот, поговаривают, еще во время патриаршества Алексия Второго возникла якобы у кого-то идея канонизировать царя Ивана — строителя церквей, защитника веры, непримиримого борца с крамолой. Чуть ли не всерьез ее обсуждали, но Алексий спросил:

- Хорошо ли будет, если в списках наших святых окажутся и митрополит Филипп, и тот, кто дал приказ задушить его?

В общем, обошлось. Святой победил своего мучителя. Не теряйте надежды.