Жидкий хлеб

Миша не помнил, кому из них и в какой момент пришла гениальная идея совместить бар и булочную. А что, пиво, оно почти хлеб, только жидкий, а от хорошего пива и хороших пирогов ещё ни один нормальный металлист или байкер не отказывался.

Так или иначе, тряхнув знакомых, друзей и друзей знакомых, они нашли помещение, оформили его под смесь байк-клуба и таверны, приколотили стилизованную под художественно убитую доску вывеску с лаконичным: “Жидкий хлеб”, назначили двоемишное повелевание булками, в лице него и Миши Нахимовича, и открылись. Да так удачно открылись, что на отсутствие посетителей жаловаться не приходилось. Народ с удовольствием закусывал пиво пирогами, а сидр — плюшками. Находились, правда, непьющие извращенцы, но для них в меню всегда была пара безалкогольных позиций.

Миша, подпевая бодрому фолковому мотивчику из колонок, протирал стаканы. Он только открылся и посетителей не ждал. Середина недели, народ начнёт подтягиваться ближе к ночи, а сейчас было время на то, чтоб спокойно, без суеты и спешки, вытащить из печи пироги, допить энергетик, не разрываясь при этом между посетителями и их заказами, и придумать порцию очередных горячих и двусмысленных шуток. Таких же двусмысленных и горячих, как нежно-розовые пышки, брутально-чёрные пироги и кислотно-зеленые плюшки, в которых не жалели пищевого красителя, экспериментируя с цветами и формами.

Грохнула входная дверь, оформленная под дубовую и потому очень тяжёлая. Стилизации на неё не пожалели настолько, что иногда Мише казалось, что дизайнеры поверх двери от банковского сейфа приколотили цельный кусок дуба. В выходные это чудовище оформительской мысли обычно открывали настежь, чтоб никто из посетителей ненароком ей не убился, но сейчас это было ни к чему. Пусть редкие посетители для начала докажут, что они достойны горячего пирога и холодного пива, расправившись с тяжеленной дверью.

Вошедший оказался невысоким парнем, со стянутыми в хвост на затылке тёмными патлами, несколько растрепавшимися из-за ветра на улице, и в чёрной косухе. Рокер-неформал, каким был каждый второй посетитель, кто не был байкером или каким-нибудь сомнительным ролевиком, притаскивающим с собой меч в кофре и просящим столик человек на десять бравых ведьмаков-наёмников.

Этот парень заходил едва не каждую неделю, неизменно попадая в мишины смены, заказывая мясной пирог, отдельную мишину гордость, квас и устраиваясь неизменно за столиком у окна. В безлюдные дни из-за того столика был лучший обзор на барную стойку. Миша временами чувствовал на себе задумчивый взгляд оттуда, но кроме дежурных фраз и улыбки в ответ на совсем уж двусмысленные шутки парень ничего не говорил. Хотя даже на это Миша, сказать по правде, залипал со страшной силой, стараясь не зависать совсем уж открыто. Стоило бы, наверное, хотя бы имя узнать и тгшником обменяться, но он всё откладывал этот момент когда-нибудь на потом, когда звёзды сойдутся, Юпитер выйдет из Марса или что там ещё обычно говорят в подобных случаях. Миша вообще, говоря честно, не думал, что когда-то окажется в такой ситуации, предпочитая сделать и огрести последствиями, чем не сделать и жалеть.

— Пышные булочки. Такие горячие, что я бы дал, — улыбнулся Миша, выдавая не очень удачный каламбур.

Кажется, сегодня чувство юмора решило покинуть его. Строго говоря, при виде этого парня, юмор в целом и удачные шутки в частности покидали Мишу всё чаще. Хоть шпаргалку себе на листочек пиши с особо удачными каламбурами, чтоб было, чем шутить.

— Я бы тоже…

— Что? — не понял Миша. Ему показалось, или что вообще сейчас только что было?

— Я бы тоже дал. Кстати, я Макс, — с хитрой улыбкой представился парень.

— Миша. Повелитель горячих булок, — многозначительно усмехнулся Миша.

— Я вижу, — Макс кивнул на бейджик, зеркаля многозначительную усмешку. Вот и гадай теперь, не понял, или наоборот, слишком хорошо понял и оценил шутку.

Вообще-то, про бейджик, на котором стилизацией под руны было выведено имя, Миша совершенно забыл. На него всё равно обычно никто не обращал внимания. Только некоторые, особо остроумные, уточняли, набирают ли сюда исключительно Михаилов. Миша терпеливо, с вежливым-вежливым оскалом объяснял, что нет, есть ещё админ Влад, который выцарапывает особо любопытным и остроумным посетителям глаза. И при этом даже не портит свои идеальные чёрные когти. Любопытные после этого обычно отваливались, не рискуя, видимо, портить владов маникюр презренной кровью.

— Так что, горячих булок, холодного кваса? — перестал наконец зависать и пялиться Миша.

— И горячего бармена, да… — продолжил Макс.

— Что? — Миша понял, что его заело. Иначе как вообще объяснить, что он второй раз не смог двух слов связать. Фирменный оскал застыл на лице, а уши и скулы, кажется, начали ощутимо алеть. Как будто Миша не рассыпал шутки разной степени двусмысленности каждую смену. Только вот в том-то и дело, что обычно это были просто шутки, а не целый охуенный парень. Вся ситуация вообще разом начала походить на какой-то крайне дурацкий анекдот, в котором ещё и, к тому же, неясно кто и кого пытался снять.

— Горячих булок, холодного кваса и горячего бармена, — терпеливо повторил Макс. — И в целом можно без булок и кваса.

— Нет, ну, совсем без булок никак не выйдет… — протянул Миша, и крайне серьезным тоном добавил: — Особенно без таких.

Из-за высокой стойки “те” булки видно, конечно, не было, но Миша вдоволь успел насмотреться на них за прошедший месяц, залипая каждый раз, когда Макс дефилировал от двери к стойке, а от стойки — к столику в углу.

— Ну раз никак не выйдет, значит с булками, — улыбнулся Макс. Признаться честно, эта многозначительная улыбка была самым охуенным из увиденного, по личной мишиной шкале охуенности.

— Блять, — выдохнул он. — Тут вообще-то…

Договорить ему не дали. Макс, сверкнув глазами по сторонам, бескомпромиссно потянул за свободно болтающуюся шнуровку рубахи, буквально перегибая Мишу через барную стойку. Край столешницы больно упёрся куда-то под рёбра, мешая нормально дышать. Тот факт, что Макс настойчиво лез языком в рот, крепко держа одной рукой за шнурки, а другой за шею, дыхания не добавлял. Миша, привстав на носочки и оперевшись рукой на стойку, обретая хоть какое-то подобие равновесия, попытался перехватить инициативу и мстительно прикусить за нижнюю губу. Хотелось положить руку на шею, стянуть с волос резинку, зарыться в них пальцами. Где-то на краю сознания мелькнула здравая мысль, что от подобных приключений у него останутся синяки и, что гораздо неприятнее, рискует напрочь заклинить шею, так что он потом её неделю не разомнёт. Будто почувствовав его мысли, Макс перестал упоённо терзать его рот, разрывая поцелуй и отпуская наконец многострадальные шнурки и мишину шею.

— Что-что ты хотел сказать? — усмехнулся он.

Миша, незаметно пытаясь размять ноющую шею, молча указал на мигающую алым камеру в углу зала. Влад его за это убьёт. Он периодически заглядывал в записи с камеры, удостовериться, что пьяные байкеры не громят бар и не убивают барменов, и вряд ли при этом он будет ожидать увидеть бармена, протирающего собой барную стойку в очень недвусмысленной позе.

— Ой, — попытался состроить невинность Макс. Невинность вышла с подозрительно шальным взглядом и слишком уж довольной. Миша понял, что если он сейчас что-нибудь не сделает с этим всем, то потом он сотворит какую-нибудь хуйню, о которой будет очень сильно жалеть. Он кинул взгляд на часы, в окно, за которым медленно алел закат, а редкие прохожие явно спешили домой, а не в бар, и наконец решился.

— В подсобку. Минут пятнадцать у нас точно есть, — ощутимо севшим голосом выдохнул наконец Миша. В конце концов, они же точно услышат, если что.

На редкость понятливый Макс без вопросов дал утащить себя в маленькую подсобку, совмещённую со складом. Там, среди стяжек с квасом, кег с пивом и коробок со всем подряд, Миша наконец притянул скинувшего на ближайшую кегу кожанку Макса к себе, стягивая резинку с хвоста, зарываясь пальцами в волосы и собираясь ка-а-ак… Протестующе щёлкнула шея, намекающая, что ничего не выйдет. Миша с тихим протяжным: “су-у-ука” замер. Макс вопросительно поднял брови, не спеша, впрочем, убирать руки с мишиной задницы.

— Шея, — Миша попытался аккуратно, без резких движений, повернуть голову. Шею в ответ на это прострелило несильной, но очень неприятной болью. Захотелось орать и материться. Вместо того, чтобы целоваться, он вынужден был воевать с собственным организмом, решившем, что самое время напомнить, что для подобных приключений возраст, мягко говоря, уже не тот.

— Сядь куда-нибудь, сейчас разомнём, — многозначительно хрустнул Макс пальцами. Спорить с ним не хотелось, и Миша послушно отпустился на коробки.

Руки у Макса оказались прохладные и неожиданно, при всей внешней хрупкости, сильные. Он уверенными движениями прошёлся пальцами вдоль позвоночника до загривка, отчего немного отпустила тянущая боль в шее, мягко спустился вниз. Миша прикрыл глаза, едва не мурча, как кот. Это было не просто приятно, это было охуенно. Воспользовавшись этим, Макс, проведя по шее ещё раз, надавил на плечи, проминая забитые мышцы. Острой болью прошивало там, где он проходился пальцами. Мише оставалось только глухо постанывать, не то от боли, не то от того, как отпускало от этих нехитрых движений, расслаблялись плечи. Он и не думал до того, как сильно они забиты.

— А ещё раз так сделаешь? — усмехнулся Макс, последний раз с силой проведя по плечам и выбив очередной полустон-полувыдох. Миша давно бы растёкся куда-нибудь расслабленной лужицей, если б не сидел на коробках. Он внимательно прислушался к происходящему в зале: возмущённых криков не было, в подсобку никто не ломился и по стойке не стучал, значит время у них ещё есть.

— Только если ты ещё раз соберёшься разминать мне плечи, — оскалился Миша. — Или не плечи.

Спрашивать, где он научился так делать массаж, Миша не стал, успеет ещё. Вместо этого он, удобно устроив руку на максовой заднице, притянул его к себе, усаживая на колени. Охуенными и горячими эти булки оказались не только на вид, но и на ощупь, даже сквозь отчаянно мешающие сейчас джинсы. Макс поёрзал, сверкая довольной улыбкой, и это ощущалось невероятно нужно и правильно. Вообще весь Макс казался невероятно нужным и правильным сейчас, сидящий на коленях, притирающийся гибким телом.

Миша хрипло выдохнул. Это было выше его сил. Снова он добрался до максовых волос, зарываясь в гладкие пряди, тихо надеясь, что не заклинит шею снова. Макс только довольно промычал что-то, позволяя утянуть себя в поцелуй, скользнуть языком в рот, проходясь по кромке зубов. Наконец-то не приходилось выворачивать шею, стараясь не улететь грудью на стойку, не надо было ловить хрупкое равновесие, тем более, что Макс предусмотрительно положил руку на шею, мягко поглаживая, проходясь пальцами по затылку. Проходясь так правильно, как никто до него. Он скользил пальцами по затылку, ерошил волосы, легко царапал шею, заставляя Мишу постанывать в поцелуй, настолько остро, настолько приятно ощущалось.

Пока Макс возился с тугой и неудобной застёжкой на джинсах, Миша, не прерывая поцелуя вперемешку с укусами, коварно сжал, слегка проводя рукой, прямо сквозь бельё и джинсы. Максов глухой стон стал лучшей музыкой, услышанной им за последнее время.

Миша знал, длины его ладони хватит, чтобы обхватить оба запястья какой-нибудь хорошенькой хрупкой девчонки, ну или парня. Теперь же он опытным путём выяснил, что два члена в них тоже ложатся идеально. Особенно, если сверху ещё и удобно устроилась другая ладонь, направляя движения, задавая ритм. Нескольких уверенных движений хватило Максу, чтобы с тихим стоном и отчаянно закушенной губой излиться. С хитрой усмешкой потянул он мишину испачканную семенем руку в рот, широко облизывая, проходясь языком по пальцам, вбирая их один за другим, вылизывая и прикусывая, только этим доводя и его тоже.

— А булок так и не было, только горячий бармен, — хрипло заметил Макс, вытираясь найденными в недрах подсобки салфетками. Миша внимательно осматривал коробку, пытаясь определить, не испачкали ли они её тем, что не должно находиться в коробке, и не пытается ли выбраться из коробки и покарать извращенцев то, что в ней находиться должно.

— У меня до двенадцати смена. После этого — и горячие булки, и горячий бармен в твоём полном распоряжении, — усмехнулся Миша.

Он знал, сегодня всё будет заебись. После смены его ждут охуенный парень и не менее охуенные булки. Миша лишь тихо надеялся, что эта охуенность останется с ним надолго.