Железный ангел
Прошло полгода со смерти всего живого на Земле.
В Думбота Валерию встроена функция напоминать своему хозяину о каждом прошедшем месяце.
Со дня самой сокрушительной и бесповоротной победы Виктора Фон Дума, а также дня полного уничтожения всего живого на Земле, она каждый месяц с улыбкой, между пожеланием доброго утра и ежедневным отчётом проговаривала: "Прошло два месяца".
Три, четыре, пять месяцев.
Иногда добавляла "Время летит так быстро". Так Валерия имитировала человека. Ведь человеческая жизнь действительно стремительна: не успеешь обернуться, а твоей новорождённой малышке уже десять лет. И она умирает из за твоей ужасной ошибки.
Но в мёртвом мире время не течёт. Для тех, от кого не осталось даже трупов, оно не имеет значения. Дум — последний правитель пустынного мира, и для него время тянется, как слизь, тяготя плечи неподъёмным грузом. Каждый прошедший день — двадцать четыре часа бессонной вины, час из которой мужчина проводит, глядя сверху вниз на разрушенную до основания страну.
А ещё час в душе — единственном уединении, где лица падших героев не следят роботизированными глазами. Он стоит поникшей марионеткой без ниточек, иногда думая о том, всегда ли абсолютная власть ощущалась такой пустой. Но чаще не думая ни о чём вовсе. Наблюдает, как вода утекает — он проливает её так же просто, как чужую кровь.
— Виктор!
Звонкий голос. Шершавая наждачка, проходящая по горлу, от мозга к лёгким. Вызывает фантомную боль: лёгкую, но от которой по спине бегут неприятные мурашки, а желудок ноет.
Думбот Р-4 — прототип без имени — сидит, элегантно облокотившись на письменный стол. Голова игриво наклонена в бок, глаза прищурены, а губы растянулись в нежную улыбку. Он медденно покачивается из стороны в сторону, словно ожидая чего-то.
Думбот с загруженной личностью Рида Ричардса. С сединой на висках, бледной кожей и непослушными, упавшими на лицо прядями. В лёгкой хлопковой рубашке — Виктор в своё время, а то была первая неделя мёртвого мира, покрытая мраком несвойственного великому отчаяния, не смог заставить себя дать ему форму Фантастической Четвёрки.
Решение это неприятно укусило Виктора за бок. Р-4 казался не злостным врагом, а знакомым юным студентом — Ричардс всегда жаловался, что его не узнают без формы — железный корпус, попытки прикрыть который бросили вместе с самой разработкой, просвечивал сквозь тонкую ткань.
Виктор застыл с полотенцем в руках. Резко отвернулся. Не потому что стеснялся демонстрации мокрого, оголённого тела, это ведь всего-лишь Думбот, а чтобы успокоить дыхание и руки.
Была причина, по которой этот Думбот не вошёл в рабочий состав реплик других героев. Если и было лицо, в которое Виктор не мог смотреть спокойно, то это было лицо Мистера Фантастика. Его тошнило от одного вида. Дум не мог и не хотел заменять его. Создание Р-4 было ошибкой, низкой и абсолютно позорной. Он был первой версией робота с предзаписанными характером и историей, и после него Виктор решил отказаться от человечных и независимых Думботов, предпочтя слуг со знакомыми лицами.
Он не настолько сильно желал иметь имитацию компаньона. Валерия его более чем устраивала.
Так он себе говорил.
— Расскажи, что тебя беспокоит. Может, я смогу помочь. — Рид привлекает внимание, стуча ферзём по шахматной доске. Ставит его на соответствующую клетку и методично начинает расставлять остальные фигуры. Расторопно, периодически поглядывая на собеседника.
— Я тебя создал, ты не можешь знать того, чего не знаю я.
Виктор огрызается, но набрасывает на плечи ночную рубашку и придвигает табурет. Рид забрал хозяйский стул. Дум не возражает.
— Я запрограммирован помогать тебе в трудную минуту.
Лучше всего бот передаёт его голос. Программа, использующая информацию о голосе, интонациях, акценте и повадках из всех доступных источников и собственого ресурса данных, позже была использована при создании Валерии. Что иронично.
Все остальные составные Думбота вызывают у Виктора отторжение и иррациональную злобу.
Рид похож на нечто ненастоящее, несуществующее, сон, слишком сильно стремящийся стать явью. Как будто Ричардс всегда существовал лишь в его голове, а за столом сидит выкарабкавшийся из Ада, сменивший форму Дьявол.
Аль ангел. Лунный свет обрамляет колышащуюся фигуру, и Виктор думает, что, вероятно, стоило хотя бы зажечь свечу.
В отсутствие ответа Рид возвращает внимание к доске и начинает мычать под нос какой-то детский и печальный мотив.
Да, он всегда был похож на невинного ангела. Как бы Дум не старался стереть хорошие воспоминания и закрепить образ эгоистичного, ненавистного врага, поздними одинокими ночами мысли возвращались к тогда ещё румяному однокурснику, мягкому в обсуждении науки и нелюдимым во всём остальном.
Рассказывает новую теорию со звёздами в глазах. Так увлечён, что, верно, не осознаёт, что окружающие давно перестали слушать.
Решает уравнение у доски. Оборачивается и смотрит на Виктора, только на Виктора, острым взглядом, предлагающим рискнуть указать на ошибку. Весеннее солнце играет в ещё здоровых волосах и заставляет щуриться новорождённым котёнком.
Пьяный в баре. Дискуссия о квантовой механике перешла в душевный разговор. Красный от выпитого, но призывающий бармена подлить ещё. Ведь у него ещё много долбанных денег, хоть чем-то оказался полезен ушедший в неизвестность отец.
На вид невинный, податливый и мягкий. Нежное личико скрывало за собой титановый стержень и гору язвительностей. Ричардс не был альтруистичным ангелом, он был эгоистичным, жестоким гением, как и сам Дум.
В отличие от идеализированного миража, купавшегося в луне.
— Ты ни на что не запрограммирован, Р-4. Твоё место на складе.
— Я не подчиняюсь твоим приказам, Виктор. Это тоже часть моей программы.
Блестящим гением, единственным во всём мире человеком, способным перечить ему.
— Ты сам создал меня таким. Таким ты меня видишь.
Несмотря на это, он чаще защищал Виктора, чем перечил.
— Ты создал меня ласковым, потому что оплакиваешь тепло и понимание, которые мог бы получить, если бы не был собой.
Виктор хотел, чтобы кто-то сказал, что верит в него. Чтобы среди безжизненных земель, под пустынным песком, сохранилась воля человека, который несмотря ни на что прошепчет "ты можешь стать лучшим человеком".
— Ты создал меня единственным, кто может спасти тебя. Не отказывайся хотя бы сейчас. В конце концов, разве теперь это имеет значение?
— ...
— Сыграем?
Рид с неестественно громким, даже требовательным стуком ставит последнюю белую пешку на сторону Виктора.
Настоящий Ричардс всегда играл белыми. И Думбот это знал.
У Виктора щемит в груди. Только он мог создать нечто настолько ужасное и прекрасное одновременно.
Или это Ричардс был таким.
Иллюзия мирной тишины и спокойствия разбивается в дребезги грохотом опрокинутого шахматного поля. Злой, напуганный и потерянный мужчина пытается выбиться из гипноза суккуба, муха мечется и рвёт паутину.
Дум излучает такую ярость, что хватит даже камню, чтобы подвинуться с его пути. Он бы выкрикнул что-то оскорбительное, наверное "пошёл прочь, подделка" или "я не буду играть с тобой", не застрянь голос в горле, впиваясь, как иглы морского ежа.
Рид не показывает ни малейшей реакции на вскочившую на ноги, нависшую над ним угрозу. Смотрит на разбросанные шахматные фигуры и усмехается, так же мягко и элегантно, как делает всё остальное.
— Хорошо. Я надеялся сначала выяснить, что тебя тревожит, но, думаю, я могу предложить и простое утешение.
Виктор завороженно наблюдалет, как Рид плавно встаёт со своего места и подходит к ближе. В представлении правителя происходящее было хрупкой иллюзией, статичным воспоминанием, в котором Рид навсегда остался в одной позе с одной тихой песней одной светлой ночью. Видеть, как он сюрреалистично двигается — всё равно, что слышать, как покойник стучит в крышку гроба.
Мужчина примёрз к месту и, впервые за долгое время, инстинкты кричали не "бей" а "беги". Беги от живого мертвеца, беги от болезненной уязвимости, чудовища Франкенштейна, которое ты сам создал.
Бот кладёт холодную, когтистую руку ему на плечо.
— Иди сюда.
Виктор примерзает к месту.
Все мысли, вся паранойя, слова и движения вылетают из него с тревожным выдохом. Тяжёлое прикосновение опустошило его душу, оставив куклу без ваты, безвольную, нежелающую отстраняться. Сознание сузилось до одной-единственной точки — железной ладони.
Он не двигается, смотрит в пол. Хочет этого так же сильно, как ненавидит.
Ведь он создал Р-4 не просто так. Но слишком горд, чтобы признать.
Стук. Мягкий, глухой. Это подбородок Виктора падает на плечо Рида. Жесткие пластины заставляют сжать зубы, но он не отстраняется. Не может — чужая рука давит на затылок, покровительственно прижимая голову.
От проявления власти Виктор вздрагивает изнутри. Никто не смел так фамильярно обращаться с Думом. Не просто фамильярно, нагло, собственнически. Рид лез в его душу, царапал, заявляя свои права на сердце и тело.
Редко доводилось признать, как ему это на самом деле нравилось. В травмированном, извращённом плане.
От того отвратительно.
Другая рука робота покоится на пояснице. Мягко, без давления. Это много значит для Виктора. Скованность движений, ощущение тисков, смыкающихся на трепещущем теле, в такой же степени пугает его, как и возбуждает. Если не в большей.
Металл неприятно холодный от хорошей теплоизоляции механизмов и долгого простоя в далёком шкафу.
Рид так хорошо его знает.
Виктор мучительно медленно, словно борясь с собой, поднимает руки к его спине.
.
.
.
.
Ядра питания Думботов находятся в районе лопаток под бронёй.
— Я люблю тебя.
Р-4 шепчет, покорно понурившись, словно признаётся в преступлении.
От неожиданности с губ Виктора срывается сухой полувсхлип.
Сгусток магии в его ладони мигает, не формируясь и не исчезая.
Он просто пытается спасти свою шкуру.
Как любая слишком человечная машина, имитирует человеческое поведение, чтобы получить жалость.
Виктор знает это. И всё же его пальцы едва заметно дрожат, сжимая чужую рубашку.
Р-4 просёк его план. В отличие от оригинального Рида, он не вступает в бой и не болтает о компромиссах.
Потому что вместо нормального Ричардса он создал идеализированную копию — такую, каким герой никогда не был, но каким иногда видел его загнанный в клетку зверь.
Спасителем.
Ангелом.
Тем, кто будет его любить, что бы ни случилось.
— Мне плевать.
Но он прав. Виктор всегда будет собой.
Всегда будет отталкивать, ранить его.
Он убил его.
И всю его семью.
И ничего не почувствовал.
Ничего.
Что уж говорить о Думботе.
— Заберите его. И разберите на полезные составляющие. — Дум указывает своим Думботам, наконец застёгивая пуговицы на рубашке.