Желание

Дождь мерно постукивает по густым листьям кустарников и скатывается с Бесконечности, как с поверхности зонта. В воздухе пахнет прелой землёй и мокрой зеленью. Жаркая влажность забивает лёгкие и щекочет нос.

Сатору осматривается в тысячный раз — лес как лес.

За одним небольшим исключением.

Привычные проклятые предметы особого уровня отгоняют более мелкие проклятия, во многом это и есть их главная задача. Однако в этот раз что-то пошло не так. Вокруг артефакта буквально роятся проклятые духи. Сатору изгоняет один за одним, но их только становится больше.

Более того, сам проклятый предмет он найти не может, поскольку это не как во всех нормальных случаях — палец или книжка, или заколка. Нет, это грёбаный зуб, искать который в лесу проблематично. Сатору его видит с помощью Шести глаз, но проклятия вокруг мешают точнее определить местоположение. Скорее всего в этом и смысл. Кто-то спрятал проклятый предмет, чтобы никто не нашёл. Видимо, планировал воспользоваться самостоятельно, а потом… Умер скорее всего. Что шаманы, что проклинатели за некоторыми исключениями живут не то чтобы долго.

Никто, может быть, и не нашёл бы, но Годжо Сатору так просто не сдаётся. Он глазастый и упорный, да и вообще — сильнейший.

Он решает не обращать внимания на мелкие проклятия, всё равно они не способны ему навредить, и сосредоточиться на зубе. Он явно закопан под землёй и довольно глубоко.

Корни криптомерий плотно укрыты кустарником, и Сатору присматривается внимательнее. Ему бы лопатку. Снимая верхний слой земли с помощью проклятой энергии, он понимает, что копать придётся глубоко.

Проклятый предмет лежал себе в лесу и никого не трогал пару столетий, но что-то случилось и за три десятилетия в зоне поражения пропало достаточное количество людей, а ещё некоторое — появилось словно бы из ниоткуда. Дезориентированные и мелющие чепуху. Сначала пропадало по паре человек в пятилетку, поэтому никто не шевелился, а в последнее время частота аномалий вокруг артефакта знатно увеличилась.

По датам понятно, что «что-то» случившееся — это сам Сатору. Да, он не просто родился, а случился с этим миром. Не даром после его рождения проклятия полезли из всех щелей. Вот и проклятый предмет активизироваться. Логично, что сам Сатору его и найдёт, и уничтожит. И вообще будет молодцом.

Дождь барабанит по Бесконечности и отвлекает. Солнышка бы. Лето всё-таки, сезон дождей должен был уже закончиться. Земля становится всё более тяжелой и мокрой, хуже поддаётся.

Можно было бы разворотить тут всё, но с таким Сатору завязал лет в семнадцать, с тех пор он не прёт напролом чистой силой. Почти никогда.

Он снимает очередной слой, думая, как сильно хочет оказаться в собственной постели и обнять Сугуру вместо… Додумать мысль он не успевает, потому что реальность всасывается в чёрную дыру и превращается в унылое ничто. Это похоже на первые версии Бесконечной Пустоты — кустарные и нелепые. Сейчас у Сатору там всё по красоте сделано.

А потом ничто мгновенно прекращается, и Сатору оказывается дома.

Внезапная телепортация?

Могло быть и хуже.

Ладно, он позавтракает, поцелует Сугуру, отправит детей в Техникум, а потом вернётся в лес. Проклятый зуб! Спасибо, конечно, что телепортировал не в какую-нибудь параллельную реальность с успешным вторжением кровожадных пришельцев, а в собственную спальню. Очень любезный проклятый предмет.

Сатору разматывает повязку и кидает на кресло куртку от формы.

Отодвинув дверь в столовую, он переводит взгляд с Мегуми, который читает книгу за завтраком, на Нанако, которая про еду позабыла и с кем-то яростно переписывается, на Мимико и Цумики, которые мирно что-то обсуждают.

Что-то не так.

Это его дети, но вместе с тем…

— Мегуми, как дела у Итадори? — говорит он первое, что приходит в голову.

Настоящий Мегуми ответил бы что-то вроде «Не знаю, через час сам спросишь», но этот поднимает голову, хмурится и спрашивает:

— У кого?

В столовую заходит Сугуру, и…

Опять же, это без сомнений Сугуру: его тело, его проклятая энергия, его душа. Сатору не спутал бы его никогда и ни с кем. Но это совершенно точно не тот Сугуру, к которому Сатору привык.

Другая походка — куда более плавная и изящная. Кажется, что он не касается ступнями пола, а парит в нескольких сантиметрах над татами. Другое выражение лица — обманчиво расслабленное и какое-то немного ненастоящее. Совершенно другой взгляд — цепкий и обещающий то ли страшное наказание, то ли сладкую награду.

Этот Сугуру как-то совершенно иначе, нечеловечески красив, и Сатору не нравится то, что эта мысль вообще пришла ему в голову. Потому что его Сугуру тоже ослепительно красив, и с этим не смог бы поспорить ни один зрячий человек.

Сугуру подплывает к нему — в медовых глазах сверкает угроза — приподнимает его лицо за подбородок и вглядывается в глаза. Сатору позволяет — он не на своей территории и совершенно точно не собирается вредить детям или Сугуру. Пусть и не своим детям и Сугуру.

— Что-то ты бледный, Сатору, — произносит Сугуру, и от его гипнотического, поставленного голоса Сатору ведёт. — Не заболел?

Он кладёт прохладную руку Сатору на лоб и цыкает. Потом касается губами над бровью и задерживается слишком долго, чтобы это было просто проверкой температуры.

— Пойдём, дорогой, тебе нужно прилечь.

Он всё понял. И хочет увести Сатору подальше от детей. Сам Сатору сделал бы то же самое. Отлично, у них одинаковые приоритеты.

Сугуру берёт его под руку привычным жестом и ведёт в спальню. Остаётся ощущение, как будто это или дорога на эшафот, или на брачное ложе, но всё гораздо скучнее.

На Сугуру домашние штаны и джемпер, но все его движения говорят о том, что он привык к другой одежде. Он двигается так, будто облачён в дорогое кимоно. Садится на край кровати и разводит руками так, словно он в шикарном расшитом халате.

— Слушаю.

— Я не собираюсь причинять вам вред.

— Приятно слышать. Не уверен, что смог бы этому противостоять, но можешь не сомневаться, я бы сделал всё от меня зависящее, чтобы ни одного волоса не упало с их голов.

— И не собирался сомневаться.

Сугуру недобро щурит глаза — не доверяет.

Правильно.

— Что тебе нужно?

— Я искал проклятый предмет и, по всей видимости, нашёл. Рядом с ним пропадали люди и появлялись новые. Теперь я понимаю, что он открывает портал между параллельными мирами, и я оказался там, где хотел, то есть дома. Правда, с одним небольшим нюансом. А у вас тут уютненько, кстати, я почти спутал с собственным домом. Вот эту курильницу я бы, правда, выкинул, не вписывается в интерьер.

Сугуру не реагирует на этот поток остроумия, внимательно рассматривая его и взвешивая каждое слово, поэтому Сатору продолжает.

— Подозреваю, что для обратного эффекта нужно найти этот чёртов зуб здесь и снова подумать о доме, теперь уже более прицельно.

— Я помогу тебе, — говорит Сугуру после недолгого молчания.

— Поможешь? — удивляется Сатору. Он надеялся максимум на то, что этот Сугуру не будет ему мешать.

— Сатору, неужели ты думаешь, что я не сделаю всё, что от меня зависит, чтобы спасти своего мужа?

Мужа…

Сатору едва не вздрогнул от этого слова. Вообще, его Сугуру не называет его «дорогой» с таким придыханием, чаще обращаясь по имени. И мужем почти никогда не называет, они почему-то редко используют это слово, тем более с такой неприкрытой гордостью и с таким налётом абсолютной принадлежности. Возможно, зря. Сатору нравится, как это звучит.

Они говорили о свадьбе в семнадцать, когда ещё не представляли свою взрослую жизнь, не думали, какую ответственность несут перед окружающим миром и собственными детьми. И не знали, чего им это будет стоить. Они говорили о свадьбе потом, но как будто бы в шутку, как будто бы о том, что когда-нибудь обязательно успеется. И сейчас, в другой вселенной, Сатору понимает, как это было глупо. Как нелепо было откладывать жизнь на потом. Жизнь, которая в их мире статистически весьма коротка.

— Ты голоден? — спрашивает Сугуру, играя в гостеприимного хозяина.

— Не боишься, что мой Сугуру что-то сделает с твоим мужем?

Нет, ему определённо нравится, как это звучит.

— Не боюсь.

И Сатору понимает. Правда. Ни в одной из версий реальности они не смогли бы навредить друг другу.

От завтрака Сатору отказывается, и они отправляются в лес, как только Сугуру переодевается. Менее удобной одежды для лесных приключений сложно представить, однако Сатору ничего на этот счёт не говорит, потому что… Непонятно, как это вообще возможно, но закрытое, многослойное монашеское облачение смотрится символом порока. Сатору не должен об этом думать, не должен с неясным трепетом смотреть на широкие рукава, при движении оголяющие предплечья.

Он вообще должен был отказаться от помощи, но это ведь Сугуру.

Чтобы телепортироваться, Сатору берёт Сугуру за руку, и это заставляет его вспомнить те времена, когда они ещё не начали встречаться, но уже потихоньку стали осознавать свои чувства. Те хрупкие, неловкие моменты. Стесняться сейчас — верх идиотизма. Сугуру видел его во всех возможных состояния — лучших и худших. Знает его как никто другой. Мысли читает практически. И всё же это волнующе ново.

Голые стволы криптомерий обступают, из кустов выплывают слабые проклятия. В этой реальности дождя нет. Напротив, ярко светит солнце, чуть приглушённое густыми шапками деревьев. Можно было бы сказать, что лес живёт своей жизнью, несмотря на проклятия вокруг, но нет — птицы не поют, насекомые не звенят.

Интересно, не жарко ли Сугуру в его многочисленных слоях одежды. Выглядит он так, как будто никогда не чувствовал себя комфортнее.

Сугуру вызывает парочку проклятий из собственного арсенала. Сатору таких не видел. Он не может точно сказать, сколько у этого Сугуру проклятий, но вероятно больше, чем у его собственного Сугуру.

Чёрт, а он силён. Ко всему прочему…

Сугуру хитро смотрит на него через плечо, тряхнув копной волос.

— Засмотрелся?

И…

Да, он засмотрелся, потому что оторвать взгляд просто невозможно.

В Сугуру всегда это было. То, как он издевается над окружающими, когда никто этого не понимает. То, с какой улыбочкой разговаривает со Старейшинами, которых однажды планирует свергнуть. В нём всё это было и есть, но Сатору никогда не наблюдал это выкрученным на максимум. И это пугающе, немного отвратительно, но боги, невыносимо сексуально.

Кажется, что одними мыслями он изменяет своему Сугуру. Да, с ним же, но это не умаляет его вины.

Сатору подходит ближе и оступается, зацепившись за корень дерева. Сугуру с лёгкостью подхватыватывает его под поясницей. Их лица совсем близко, и Сатору прошибает холодным потом. Он не потел так сильно, даже когда в пятнадцать впервые во время спарринга с Сугуру понял, что у него стоит.

Сугуру улыбается снисходительно, как будто ему очень нравится Сатору дразнить. О, он просто в восторге. Что же, Сатору рад доставить удовольствие, пусть и опозорившись.

— Монашеское облачение? — спрашивает Сатору, выпутавшись из объятий. — Как это работает у вас?

— У меня есть небольшое хобби.

В его голосе так и сквозит притворная скромность, которая на самом деле чистое самодовольство. Он внимательно смотрит на мелкие проклятия, которые кишат в лесу, примеряясь, может ли какое-то быть ему полезно.

— Помогаешь в храме на досуге? — предполагает Сатору, хотя это и кажется полным бредом. — Мило.

— Секта.

— Что, прости?

— У меня своя секта, — отвечает Сугуру и кокетливо добавляет: — И мой муж очень поддерживает это моё маленькое увлечение.

Судя по тому, как Сугуру об этом говорит, увлечение отнюдь не маленькое. Сатору слабо себе представляет масштабы культа, который Сугуру возвёл вокруг себя. Но, увы, он понимает. Он тоже встал бы на колени перед такой демонической красотой.

— О, так вы… — Сатору почему-то не хочет произносить это слово. Оно кажется детским и наивным. Глупым — в мире, где нет чёрного и белого. Кто он такой, чтобы называть самого себя злодеем? Он тоже не раз и не два шёл против общепринятой морали.

— Да, мы планируем совершить переворот.

— Мы тоже, но… Не таким способом.

— У вас ничего не получится, — внезапно серьёзно говорит Сугуру без капли своего ядовитого обаяния. — Этот мир прогнил до основания, и твоя мягкость будет стоить тебе жизнь. И тебе, и мне, и нашим детям.

— Откуда ты знаешь, что у нас есть дети?

— Я видел, как ты смотрел на них. Ты любишь их не меньше меня.

Упоминание о детях выводит Сатору из транса.

— Не хочу спорить, мы друг друга не поймём.

— Можно и не спорить, но я бы не хотел, чтобы твоя симпатичная мордашка пострадала. — Он подмигивает. — Ты милый. Такой скромник, очаровательно.

Сатору никогда в жизни не обвиняли в скромности, это что-то новенькое.

— Да ты тоже ничего, — говорит он, стараясь максимально обнаглеть.

Сугуру звонко смеётся, откинув голову направо и назад.

— Ладно, как скажешь. Не будем спорить.

— О! — говорит Сатору, отмахиваясь от назойливого проклятия. — Вот оно, то самое дерево.

— Сейчас моё проклятие откопает твой драгоценный зуб и можем прощаться. Хотя я был бы не против провести с тобой ещё парочку часов.

Сказано это абсолютно неприличным тоном, но Сатору уверен, что Сугуру, даже эта его версия, никогда бы не позволил себе ничего лишнего в отношении кого-то, кроме его собственного Сатору. Но смотрит он так, как будто сейчас разверзнется бездна и поглотит их обоих в пучину несусветного разврата.

Сатору толком не замечает, как к ним подплывает слепое проклятие, смутно похожее на крота. В лапах его — тот самый зуб, который оказался той ещё занозой в заднице.

— Подумай обо мне, — говорит Сугуру приторно-сладким тоном.

Сатору хмурится, потому что и так не может перестать думать о нём, и не может оторвать взгляда от чуть приоткрытый губ.

— О другом мне, — уточняет Сугуру, с улыбкой наслаждаясь произведённым эффектом.

И Сатору думает.

Представляет мягкий взгляд и ободряющую улыбку, и нежные объятия, и мелодичный, спокойный голос. То, чего ему так не хватало последние несколько часов. То, что он искал, но не смог найти. То, что, как он предполагает, предназначается только одному человеку. И он похож на этого человека, но им не является.

Он не понимает, как сильно соскучился по своему, по-настоящему Сугуру, пока не видит его, блуждающего по дождливому, тёмному лесу. На этом Сугуру не тяжёлые одеяния, а джинсы, непромокаемая куртка и кепка, закрывающая от дождя волосы. Над ним парит скат, защищая его от дождя.

И у Сатору сжимается сердце. Он не понимает, почему не называет Сугуру своим мужем каждый день. Это срочно нужно исправить.

— Как ты? — спрашивает он первым делом, привлекая Сугуру в крепкие, почти болезненные объятия.

— Волновался за тебя, — отвечает Сугуру своим обычным, прекрасным голосом. — Другой ты…. Немного пугающий. И мне было страшно представить, с кем пришлось столкнуться вместо меня.

— О, это было не так плохо, — говорит Сатору и чувствует укол какого-то незнакомого чувства. Кажется, люди называют стыдом. — В смысле другой ты немного стрёмноватый, но он не хотел мне навредить, так что…

— Стремноватый?

— О да. — Нет, он не будет вдаваться в подробности. — Забудь. Главное — другой я ничего лишнего себе не позволил?

Сатору отстраняется и внимательно всматривается в лицо Сугуру. Тот подозрительно отводит взгляд.

— Нет. Он был вполне… джентльменом.

— Джентльменом, значит? — усмехается Сатору. — Признайся, он был горяч?

— Я этого не говорил.

— Но очень громко думал. Давай просто признаем, что мы были бы очень сексуальными злодеями.

— Есть такое… Сатору, что ты делаешь? Тебе плохо?

И это, возможно, внезапный поступок, но тот, который Сатору должен был сделать ещё десять лет назад. Он встаёт на одно колено. По-настоящему, даже пачкает брюки грязью.

— Слушай, у меня сейчас нет кольца, только проклятый зуб, но я считаю, что нам нужно срочно пожениться. Если что, это я делаю тебе предложение руки и сердца. И зуба, видимо.

— Руку и сердце я, пожалуй, приму, а зуб можешь оставить себя. Он, если честно, абсолютно отвратительный.

— Да, четыреста лет назад было не очень со стоматологией. У нас будет неприлично шикарная свадьба, кстати.

Сугуру смеётся искренне, чисто и тянется обниматься. Этот смех Сатору не променял бы ни на что и ни на кого. Муж. Как же ему нравится это слово. В чём-то злодеи всё-таки правы.