Жар и Озноб.

Декабрьский мороз, сковавший Петербург ледяной коркой, остался по ту сторону тяжелых бархатных портьер. В личном кабинете Императорского Величества царила удушающая, густая жара. Огромный камин пожирал дубовые поленья, наполняя пространство багровыми отсветами и потрескиванием, похожим на тихий шепот. 

Воздух был тяжелым, пропитанным ароматами дорогого портвейна и тонким, почти звериным запахом выделанной кожи. Ладана. 

Иван Пущин стоял посреди этого великолепия, и его трясло.

На нем не было мундира, только грязная, провонявшая сыростью казематов Петропавловской крепости — арестантская рубаха из грубого полотна, изорванная на плече и тонкие порты. 

Он был болен. 

Лихорадка бросала его то в жар, то в холод, мысли путались в тягучем бреду, но одно он осознавал кристально ясно. 

Он находился здесь не для допроса.

Николай сидел в глубоком кресле, вытянув длинные ноги в безупречно начищенных сапогах. Он не выглядел ни палачом, ни разгневанным монархом, как его описывали после восстания. 

Он смотрел на Пущина с тем спокойным, оценивающим и почти ласковым вниманием, с каким хищник высокого полета разглядывает трепещущую в когтях добычу.

— Подойди, Иван.

Голос императора был низким, бархатистым, лишенным даже тени угрозы.

Пущин сделал шаг. 

Его ноги в грубых шерстяных носках утонули в персидском ковре. 

Он ненавидел этого человека. 

Ненавидел за погубленную свободу, за отправленных на виселицу товарищей, за рухнувший мир, но где-то глубоко, на самом дне души, там, куда Иван запрещал себе заглядывать, клубилась темная, отравляющая страсть. 

Годами, глядя на Николая с братом— Пущин восхищался его осанкой, его абсолютной, раздавливающей волей и теперь этот ядовитый коктейль из ненависти и тайного вожделения закипал в его крови, делая слабость невыносимой….

Николай отложил трубку и медленно поднялся. 

Он был огромным, подавляющим своей физической силой и властью, затянутым в безупречный мундир, который контрастировал с жалкими лохмотьями декабриста.

— Ты дрожишь….

Констатировал Николай, останавливаясь вплотную. От него пахло мускусом, чистым мужским потом и властью.

— Это лихорадка, Ваше Величество..Прошу простить. 

Хрипло выдавил Пущин, глядя куда-то в район золотых пуговиц на груди Романова.

— Нет.

Николай поднял руку в белой перчатке и мягким, но непререкаемым жестом взял Ивана за подбородок, заставляя поднять голову. 

— Это не лихорадка.

Их взгляды встретились. 

В синих глазах императора не было жестокости, только абсолютное, пугающее всезнание.

Ты ведь не просто бунтовщик, Иван…

Почти интимно произнес Николай, поглаживая большим пальцем напряженную челюсть Пущина. Внутри императора уже была буря эмоций. 

— Ты смотрел на меня на парадах слишком пристально для ненависти. Я знаю этот взгляд. В нем была жажда. Ты хотел быть раздавленным мной….Ты хотел принадлежать.

Краска густо залила впалые щеки Пущина. 

Он попытался отшатнуться, дернулся, отпираясь всем своим естеством.

— Это ложь… Я презираю тиранию…и..и..Это неправильно! Мужчины не любят мужчин..

Но его руки, безвольно повисшие вдоль тела, предательски тряслись, а дыхание сбилось. На щеках горел девичий румянец. 

Николай не стал его держать. Он отпустил подбородок Ивана и сделал полшага назад, давая ему пространство.

— Скажи нет и я уйду. 

Спокойно произнес император. С небольшим даже разочарованием в голосе. 

— Я вызову конвой, и завтра ты отправишься в сибирские рудники. Ты сохранишь свою честь, свою ненависть и свою гордость. Скажи одно слово, Иван. Только ты предашь то, что бьется у тебя в груди. 

Пущин открыл рот, но звук застрял в пересохшем горле. Комната вдруг показалась невыносимо тесной. Сибирь, цепи, вечная мерзлота это было ничем по сравнению с тем первобытным, сосущим ужасом, который он испытывал перед самим собой. 

Он понял на что готов пойти ради того, чтобы этот мужчина продолжал смотреть на него так же жадно, как отговаривал убивать его и его семью. Он делал все, лишь бы спасти свою любовь. 

— Но ты не скажешь…

Утвердительно прошептал Николай, и на его губах мелькнула тень улыбки.

Все происходило в абсолютном, звенящем молчании. Николай вновь приблизился, а его пальцы, стянув перчатки, легли на ворот грязной арестантской рубахи Ивана. Император не рвал ткань. Он медленно, спрашивая каждый раз тяжелым, темным взглядом, распутывал грубые узлы на вороте, стягивал рубаху с плеч.

Пущин не сопротивлялся он замер, как птица перед змеей, позволяя раздевать себя. 

Холодный воздух комнаты коснулся его лихорадочной кожи, покрыв ее мурашками. Грубая ткань упала на ковер.

— Стань на колени.

Голос Николая обволакивал, гипнотизировал.

Иван, рыцарь, друг великого поэта, медленно согнул ноги. Колени глухо стукнулись о пол и он оказался прямо перед бедрами императора. 

Осознание того, что он делает, жгло изнутри каленым железом, но возбуждение, темное и пошлое, захлестывало его с головой.

Николай расстегнул брюки и его плоть, тяжелая и горячая, оказалась на уровне лица Ивана. Император мягко, без малейшей боли, запустил пальцы в спутанные, грязные волосы Пущина.

— Давай…

Выдохнул он и Пущин подался вперед. Он сделал это сам, почти жадно, обхватывая губами пульсирующую плоть. 

Вкус чужого тела, солоноватый и терпкий, ударил в рецепторы. Иван чувствовал отвращение к себе, к своей слабости, но его рот работал ритмично, послушно, откликаясь на легкие направляющие движения властной руки в его волосах. 

Он задыхался, давился, но каждый раз, когда Николай чуть отстранялся Иван сам тянулся следом, словно изголодавшийся зверь.

Николай ускорил темп, его пальцы жестче сжали волосы на затылке Ивана, фиксируя голову. Он не стал отстраняться. Жгучая волна ударила в горло Пущина.

— Проглоти…

Властно прошептал Николай, глядя сверху вниз на сломленного декабриста. 

— Это твой первый глоток новой жизни.

Иван судорожно сглотнул. Никакой рвоты и никакого протеста.Горячие слезы покатились по его грязным щекам.

Николай отступил на шаг, приводя себя в порядок, затем потянулся к Ивану. Он взял его за плечи и почти бережно уложил на огромную шкуру медведя, расстеленную у самого камина. 

Огонь бросал на их тела беспокойные тени и император навис над ним, опираясь руками по обе стороны от головы Ивана.

— Смотри на меня…

Пущин и смотрел. 

Он сам, движимый каким-то древним, извращенным инстинктом, раздвинул колени, обхватывая бедра Николая своими ногами. 

Тот достал из небольшого серебряного ларца на столике мазь на основе камфоры и воска. 

Воздух наполнился резким, ароматом.Проникновение началось без долгих ласк. Николай вошел медленно, неумолимо раздвигая тугие, не привыкшие к такому ткани. 

Иван глухо вскрикнул, до крови закусив губу, пальцы его впились в густую медвежью шерсть

— Нет… 

Задыхаясь, проскулил Иван. Лихорадочный жар его тела смешался с жаром император.

— Не останавливайтесь. Боже… не смей останавливаться.

Он ненавидел себя за эти слова. 

Ненавидел свое тело, которое выгибалось навстречу грубым, ритмичным толчкам. 

Секс превратился в танец абсолютной власти. Николай двигался размеренно, глубоко, каждое движение было утверждением права собственности. 

Он то прижимал Ивана к шкуре, наваливаясь всем своим огромным весом, то заставлял смотреть в глаза, читая в них полное, унизительное обожание.

От пошлости происходящего кружилась голова. Трение плоти, звук мокрых ударов, запах пота, спермы и камфоры заполняли вселенную Пущина. 

Николай играл им, как инструментом. 

Он заставлял Ивана балансировать на грани боли и животного восторга.

Когда напряжение достигло пика, Пущин закричал хрипло и сорвано. 

Его тело свело судорогой, и он кончил первым, пачкая собственным семенем медвежью шкуру и свой живот. 

От невыносимого стыда и переполняющих чувств он закрыл лицо обеими руками, рыдая беззвучно, пока Николай, ускорив темп, с глухим рыком не излился в него, заполняя до краев своим семенем и своей властью.

Прошло время. Огонь в камине начал утихать, оставляя лишь багровые, тлеющие угли.

Николай сидел в своем глубоком кресле, накинув на плечи шелковый халат. В одной руке он держал бокал с шампанским, глядя на рубиновую жидкость в свете камина.

Пущин находился у его ног. Обнаженный, измазанный и опустошенный. Его лихорадка, казалось, отступила, уступив место звенящей, болезненной ясности. 

Вся его прежняя жизнь.

Сенатская площадь, идеалы равенства, клятвы друзьям, сгорела дотла на этой медвежьей шкуре.

Николай медленно опустил свободную руку и зарылся пальцами во влажные от пота волосы Ивана. Он потрепал его, как треплют дорогого, породистого зверя.

— С сегодняшней ночи ты не ссыльный.

Бросил Николай спокойно и равнодушно констатируя новый закон мироздания. 

—Ты моя псина. Спать будешь здесь, на полу у моей постели. Как верный пёс.

Слова упали в тишину, как тяжелые камни. Иван молчал. Его грудь тяжело вздымалась. Он не чувствовал ни ярости, ни желания бунтовать. 

То, что сломалось внутри него, обратно уже не срасталось.

Медленно, без какого-либо приказа, движимый лишь новой, искореженной природой своей души, Пущин подался вперед. Он уперся лицом в черную, блестящую кожу императорского сапога. Он не стал лизать грязь. Он просто потерся щекой о жесткую голенищу, ища физического контакта, ища подтверждения того, что хозяин все еще здесь.

Его пальцы слабо сжались на подоле шелкового халата Романова.

Иван понял, что теперь будет молиться не о свободе, а о том, чтобы Николай не разлюбил его как вещь потому что ничего другого у него не осталось….