ЗАПИСКИ ЛИКВИДАТОРА

В апреле 1986 года мы с женой проводили медовый месяц в горах. Солнце, снег, лыжи, которые, по определению кого-то из французов, если и не есть само счастье, то вполне могут его заменить… Понятно, что сообщения об аварии на какой-то АЭС настроения никому не испортили. Напрасно отец пытался по телефону объяснить мне, что там всё очень серьёзно, вникать в это не хотелось.

Перестройка — это вообще очень серьёзно. А гласность открыла всем глаза на такие ужасы, что лишняя авария уже погоды не делала.

Спустя короткое время на наше КБ упал срочный заказ: спроектировать кабину для автогрейдера, которая защищала бы от радиации. Как она должна защищать — никто не знал, поэтому просто сделали сварную конструкцию из толстого стального листа. Если бы я мог предположить, что со своей кабиной встречусь уже очень скоро, что стоять она будет не на автогрейдере, а на любимом транспортном средстве Первого района — фронтальном погрузчике ТО-18 — и позволит на каждом визите к завалу экономить рентген-другой, то постарался бы сделать тяжёлую наклонную дверь так, чтобы ей можно было пользоваться. Впрочем, с распахнутой дверью ездить было даже удобнее — вентиляция-то не работала. Что тоже оказалось большой удачей — иначе бы она наполняла кабину радиоактивной пылью, поскольку до фильтров ли было...

Но это было потом. А перед этим по коридору нашего ВНИИ бегом бежала начальница отдела кадров, издалека выкрикивая моё имя. Оказалось, что позвонили из военкомата и как-то очень убедительно с ней поговорили. В результате я был уволен в тот же день, на следующий день прошёл медкомиссию и ещё через день отправился «в Киевский военный округ» («Чего ты смеёшься, парень в Чернобыль загремел, а тебе всё хиханьки», — говорил в военкомате один весёлый майор другому весёлому майору, который объяснял мне, как найти Киевский военный округ). Кстати, если бы такую технологию призыва на военную службу применяли сейчас, то закосить многие просто бы не успели. Впрочем, и тогда люди с крепкими нервами и холодной головой сперва отправлялись на месяц к морю, отдыхали, набирались сил, дожидались, когда уровень радиации будет сбит до приемлемого уровня, а уж потом без лишней суеты приезжали исполнять священный долг. Им никто не говорил плохого слова — прибыли, и спасибо.

Так летом 1986-го я и оказался одним из 600 лейтенантов, призванных со всех концов Союза и ставших прорабами (и прочими «руководителями среднего звена») на сооружении чернобыльского «саркофага».

Да, это было счастливое время. Южное солнце, пьянящий запах перестоялых садов, авральная работа, фронтовая обстановка при отсутствии фронта — а ведь Афганистан ещё оставался вариантом для службы. Невидимая опасность быстро потеряла панический привкус и перешла в цифры, которые совсем не страшны. Рентгеном больше, рентгеном меньше — смешно говорить. Кстати, рентген, даже если он БЭР (биологический эквивалент рентгена), — хорошая, понятная единица. Не то что нынешний зиверт, равный сотне рентген, — с ним сплошная путаница. Забавно было видеть в новостях о Фукусиме, как дикторы делают страшные глаза, говоря об уровне радиации, который выражается в микрозивертах в час.

Те 26 медиков и пожарных (медиков больше), что первыми приняли на себя удар Чернобыля и, не дождавшись вердикта историков, легли на Митинском кладбище, уже тем летом были в далёком прошлом. От них осталась точка отсчёта: мёртвые получили в среднем по тысяче рентген. Сразу. А если получить всего 25 рентген (по норме) и постараться растянуть их на месяц-другой — так это, может, даже и полезно. Опаснее (во всяком случае, противнее) радиофобия, которая нарастала по мере удаления от реактора и достигала максимума в Киеве. К Москве опять приходила в норму.

А тем летом эпохи менялись еженедельно. Вначале у всех всё валилось из рук, строительство буксовало и казалось, что катастрофе нет конца. Ломалось всё, что может сломаться. Над каждым механизмом, управляемым непонятой электроникой, зависала своя кувалда. На каждый из последних сил проложенный бетоновод находился свой заблудившийся ИМР (инженерная машина разграждения на базе танка), сметавший все результаты героических усилий с лица земли. Вертолёты падали один за другим. Грузовики бились ежедневно. В критические моменты самые нужные службы оказывались недоступными — то нет связи, то обед, то пересменка. Война войной…

Вообще о работающей рации или телефоне мечтали как о чуде. Начальство вело безуспешную борьбу с эфирным производственным матом — не из любви к чистоте и порядку, а когда за эпитетами и междометьями начисто терялся смысл сообщения и обмен информацией заменялся обменом эмоциями.

Но при этом каждый стремился на помощь каждому — такая сплочённость и взаимовыручка бывает только как результат сопричастности большому, опасному и безнадёжному делу. На дороге можно было не голосовать — цементовозы останавливались просто при виде белых комбинезонов.

В это время я впервые увидел в деле настоящего журналиста. Военный корреспондент из Москвы, подтянутый, в щеголеватой полевой форме, давал своеобразный мастер-класс в бункере Первого района (в паре сотен метров от завала). Поочерёдно разыграв роли доброго и злого следователя, он вывел на чистую воду самого сурового строительного начальника. Сначала продемонстрировал сочувствие и понимание, установил доверительный контакт и с обезоруживающей улыбкой предложил включить магнитофон — для радиорепортажа. Строитель, не чуя подвоха, отнекивался, но в конце концов согласился говорить в микрофон. И тут от матёрого строительного волка полетели клочья.

Военкор не забыл ударить по каждой заранее нащупанной больной точке, посмаковал каждую неудачу, вывернул наизнанку каждое объяснение, превратив его в признание вины. И видавший виды сибиряк, железной волей и крепким словом двигавший весь этот бардак, почему-то считавшийся стройкой, сдался. Он наливался кровью, сжимал кулачищи, скрипел зубами, пытался зарычать, но вдруг сник, сбился на лепет и наконец, затравленно оглядываясь на подчинённых, взмолился о пощаде: «Послушайте, мне трудно объяснять это на пальцах, давайте вместе подойдём к завалу и я всё покажу на месте». Это не было вызовом, ему в самом деле было проще показать, чем объяснять, а о рентгенах он в такие моменты и вовсе не вспоминал. Но репортёр вдруг как-то неожиданно переменился в лице, резко вскочил, схватил магнитофон и, бормоча, что это обязательно, но как-нибудь в другой раз, ретировался — под взрыв общего хохота.

Не сразу, постепенно, мало-помалу, но дела всё-таки пошли на лад, хаос отступил, неуправляемое стало организованным, невозможное пало перед совершенно фантастическими по смелости и эффективности техническими решениями, которые рождались не в далёких институтах, а прямо на месте. Видели бы немцы, какие многоэтажные конструкции русские умельцы сооружали из их шедевров бетонной техники — «Путцмайстеров» и «Швингов»! Но немцев не было, и не было никого, кто мог бы изучать многотомные инструкции к этим уникальным бетононасосам. До всего доходили интуитивно, на ощупь.

Но чем успешнее шло обуздание завала, тем заметнее повреждались человеческие отношения. «Каждый за себя», «если не украл ты — украдёт другой», «ты — мне, я — тебе», «подальше от реактора — поближе к начальству». Появились ловцы наград, точно знавшие, с кем надо выпить, а кого познакомить с доверчивыми медсестрами, всё потерявшими в родной Припяти, схватившими приличные дозы радиации и уже на всё готовыми...

На дороге можно было не голосовать — бесполезно, скорее всего, просто обдадут грязью. За полтораста вёрст от станции обнаруживались как ни в чём не бывало работающие автобусы, задолго до того отправленные из «грязной зоны» в могильник. Чего добру пропадать?

Победу — завершение строительства «саркофага» — праздновали немногие. Некоторые специально посетили праздничный митинг, чтобы единственный раз побывать в «зоне» и попытаться попасть в объективы телекамер. А большинство соратников уже «сгорели» — набрали пороговую дозу облучения и были выведены из зоны реактора в безопасный Чернобыль.

Начался период беспробудного пьянства, питаемый бешеными по советским временам деньгами. Романтика боевых будней перешла в прозу нескончаемого празднества. И это было самое гнетущее, от чего уже каждый при первой возможности пытался сбежать — добиться перевода на другие объекты Минсредмаша.

Единственной службой, за всё время не допустившей сбоев и работавшей на совесть, было общественное питание. В памяти осталась ещё картинка, странным образом выделяющаяся по силе воздействия. Как-то я зашёл в чернобыльскую столовую и остолбенел от напряжённой тишины. Толпа огрубевших без женского общества работяг беззвучно содрогалась от едва сдерживаемых рыданий и сквозь слёзы вглядывалась в приколотый на стене лист ватмана. На нём поварихи из сибирского атомграда написали простые слова: «Дорогие мужчины, наша смена кончается, завтра уезжаем. Сегодня кормим вас в последний раз, завтра придут другие. Мы как могли старались скрасить вашу работу, простите, если что не так. Берегите себя, возвращайтесь здоровыми».