ЗА ШЛЕЙФОМ ШИН

Иногда хочется все бросить, ведь ничего не получается и не выходит. Все валится из рук, как будто наступил апокалипсис вашего личного мира. Но именно эти моменты и делают нашу жизнь — живой. Трудности, свалившиеся в самый неподходящий момент нашей жизни, вдруг, оказываются тем самым скачком личного роста в будущем.

Абу-Даби. Гран-при, который должен был вновь стать триумфом «Феррари».

Город сверкал золотом и стеклом. Небоскрёбы упирались в бирюзовое небо, а воздух был густым и горячим, пропитанным запахом пустыни, моря и дорогого парфюма, который разносился по набережным, где швартовались белоснежные яхты, качающиеся на лёгких волнах. Трасса «Яс Марина» извивалась среди искусственных островов, как изумрудная лента, и её очертания можно было разглядеть даже с борта самолёта, который заходил на посадку.

Чонгук смотрел в иллюминатор и думал о том, что эта гонка может стать поворотной. Хосок вернулся. Команда снова была в полном составе. И он чувствовал, что между ними что-то меняется — то, что он не мог контролировать. И его это в прямом смысле будоражило — не как страх, а как предвкушение того, что всё вот-вот перевернётся.

— Ты готов? — спросил его волнующийся голос в наушниках.

— Всегда, ведь я легенда, — ответил игриво Чонгук. Его губы растянулись в улыбке, которую никто не видел.

Гонка началась. Первые повороты прошли гладко. Чонгук и Хосок снова работали слаженно, как в старые добрые времена. Они шли рядом, их красные болиды двигались как единый организм, блокируя соперников и не давая им прорваться.

— Так держать, Хосок, хорошо держишься, — сказал Чонгук, чувствуя, как его руки начинают привыкать к рулю, как будто он никогда не покидал его.

— Я всегда держусь, даже если нечем. Ты ведь знаешь, — ответил Хосок, и в его голосе слышалась усмешка. Он говорил легко, но внутри него что-то дрожало — адреналин, смешанный с желанием доказать, что он всё ещё здесь.

— Отставить разговорчики, — отрезал их диалог главный аналитик команды. Его голос был резким, как удар хлыста, но в нём чувствовалась тревога — он знал, что на кону слишком много.

Но на четвёртом повороте что-то изменилось. Хосок увидел просвет — крошечную щель между Чонгуком и внешним бордюром, и решил воспользоваться этим. Он сместился влево, его болид дёрнулся, и их колёса зацепились. Скрежет металла, искры, облако дыма, и Чонгук вылетел с трассы на гравий, его болид закрутился, потеряв управление, и остановился на безопасной зоне.

Тишина, лишь мимолётные проезжающие болиды со звуком — пролетающего комара мимо ушей в ночной темноте. Чонгук слышал, как его сердце колотится где-то в горле, как воздух выходит из лёгких с шумом, и как гравий хрустит под колёсами его болида, который наконец остановился.

Чонгук ударил по рулю, пытаясь понять, как так вышло, но было поздно. Он смотрел, как Хосок уходит вперёд, как его красный болид продолжает гонку, как комментатор уже кричит о том, что «Феррари» теряет одного из своих пилотов.

— Хосок столкнулся с Чонгуком! — кричал комментатор. — Чонгук вылетает с трассы! Хосок продолжает гонку!

Чонгук сидел в своём болиде, сжимая руль, и чувствовал, как внутри него закипает злость. Он смотрел на табло, где горело имя Хосока — он шёл четвёртым, набирая скорость. Тэхен лидировал, Намджун был вторым, и «Мерседесы» снова показывали свою силу. Всё это крутилось перед глазами, как калейдоскоп, в котором Чонгук не мог найти свой цвет.

— Что ты делаешь, Хосок? — прошептал Чонгук. Его голос был тихим, но в нём слышалась сталь.

После гонки Чонгук стоял у боксов, сжимая шлем в руках, и чувствовал, как его челюсть сжимается от напряжения. Он смотрел, как Хосок поднимается на подиум — третье место, его возвращение. Тэхен стоял на первой ступени, его лицо светилось улыбкой, и Чонгук смотрел на него, чувствуя странную гордость за него. Но когда он перевёл взгляд на Хосока, внутри закипела злость — не слепая, а та, что рождается из предательства того, кому ты доверился.

Он подошёл к Хосоку, как только тот спустился с подиума.

— Что это было? — спросил он, и его голос был холодным. Таким холодным, что Хосок на мгновение замер, почувствовав, как воздух вокруг них становится плотнее.

Хосок остановился и посмотрел на него. В его глазах не было вины. Только усталость и что-то похожее на вызов.

— Что именно? — включил дурочку Хосок, поправляя свои взъерошенные волосы после заезда. Его рука дрогнула, когда он коснулся волос, и он быстро убрал её, как будто боялся, что Чонгук заметит эту дрожь.

— Ты задел меня на повороте. Я вылетел. Ты ведь сделал это нарочно? — взгляд Чонгука стал острее, пронзительнее, такой, будто он уже знал ответ на свой вопрос.

Хосок усмехнулся, но внутри него что-то дрогнуло. Его улыбка была маской, которую он носил годами, и только Чонгук мог увидеть, как она трещит по краям.

— Я сделал то, что должен был сделать. Я хотел выиграть. И я не собираюсь извиняться за это. — ответил ему Хосок, параллельно махая фанатам с улыбкой. Его рука взметнулась в воздух, но в этом жесте не было радости — только привычка.

— Ты знаешь, что это могло быть опасно, — сказал Чонгук.

— Опасно? — переспросил Хосок, и его голос стал твёрже. — Мы на трассе. Всё здесь опасно. Ты в прошлой гонке выиграл, я в этой занял подиум. В чём проблема?

Чонгук шагнул к нему, и между ними повисло напряжение, которое можно было резать ножом. Они стояли так близко, что Чонгук мог видеть, как бьётся жилка на шее Хосока, как его глаза мечутся, пытаясь найти выход из этого разговора.

— Проблема в том, что ты сделал это специально, — сказал Чонгук. — И я не знаю, смогу ли я доверять тебе после этого.

Хосок смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то новое — усталость. Такая глубокая, что Чонгук на мгновение забыл о своей злости.

— Ты прав, — сказал он тихо. — Я сделал это специально.

Чонгук замер. Он не ожидал, что Хосок признается. Он ждал оправданий, споров, криков. Но не этого.

— Я хотел победить, — продолжил Хосок. — Я хотел доказать себе и всем, что я всё ещё могу. Я не хотел, чтобы ты пострадал. Я просто хотел... выиграть.

Они стояли в тишине, и в этой тишине было больше слов, чем в любом диалоге. Чонгук смотрел на Хосока, и его злость постепенно уступала место чему-то другому — пониманию. Он знал это чувство. Он сам жил с ним каждый день.

— Я знаю это чувство, — сказал он. — Но в следующий раз просто скажи мне.

Хосок поднял глаза, и его лицо стало мягче. На его губах появилась слабая, почти детская улыбка, которую Чонгук никогда не видел раньше.

— Ладно, — сказал он. — В следующий раз я просто скажу тебе.

Их разговор прервал главный инженер.

— Хватит, — сказал он, и его голос был твёрдым, но без злости. — Вы оба — пилоты «Феррари». Мы должны работать вместе, а не ссориться. Сегодня вечером я заказываю столик в одном баре. Вы оба будете там.

Чонгук хотел возразить, но инженер уже развернулся и ушёл. Его шаги были быстрыми, уверенными, и он даже не обернулся, чтобы проверить, согласны ли они. Он знал, что они придут.

— Ладно, — сказал Хосок. — Увидимся вечером.

Бар находился на крыше одного из самых высоких зданий Абу-Даби. Оттуда открывался вид на весь город — его огни, его небоскрёбы, его бесконечную пустыню, которая начиналась там, где заканчивался асфальт. Воздух был тёплым, но ветер с залива приносил прохладу, смешанную с запахом соли и песка. Внизу, далеко внизу, машины казались маленькими светящимися жучками, ползущими по тёмным улицам.

Чонгук и Хосок сидели за отдельным столиком, и главный инженер уже ждал их с бутылкой дорогого виски.

— За «Феррари», — сказал он, поднимая бокал.

— За «Феррари», — ответили они. Их голоса слились в один, и Чонгук почувствовал, как что-то внутри него начинает таять.

Они пили, говорили о гонках, о жизни, о том, что их волнует. Чонгук рассказывал о своих увлечениях — о фотографии, о том, как любит снимать природу, как находит покой в том, чтобы смотреть на мир через объектив. Хосок слушал его с уважением, искренним интересом.

— А ты? — спросил Чонгук. — Что ты любишь?

— Я люблю танцевать, — сказал Хосок. Он замолчал на мгновение, и его взгляд стал далёким, как будто он видел что-то, что было давно потеряно. — Я хорошо по словам айдолов танцую, как для гонщика. Ну, пытаюсь по крайней мере танцевать. У меня никогда не было времени научиться по-настоящему. Родители сказали, что таланта у меня нет, тогда я и перестал этим заниматься, как и вокалом. Может в другой вселенной я добился чего хотел и стал айдолом популярным…

— У нас никогда нет времени, — сказал Чонгук. — Но мы находим его для того, что любим. Если после карьеры гонщика решишь начать танцевать — зови поглядеть.

Хосок смотрел на него, и в его глазах было что-то новое — не зависть, не злость, а что-то похожее на принятие. Он не ответил, но его улыбка стала теплее, и Чонгук понял, что они наконец-то поняли друг друга.

— Ты хороший пилот, — сказал Чонгук.

Хосок не ответил. Он просто поднял бокал и улыбнулся.

— Ты тоже, — сказал он. Его голос был тихим, но в нём слышалась искренность, которую Чонгук не ожидал.

Через час к Хосоку подошёл его менеджер.

— Нас ждут, — сказал он. — Есть одна встреча в клубе. Важные люди. Ты должен быть там. Тем более хорошая туса будет, девчата там. Давай, будет весело.

Хосок вздохнул и встал.

— Увидимся, Чонгук, — сказал он.

— Увидимся.

Хосок ушёл, и через несколько минут Чонгук увидел, как он направляется к выходу. Он смотрел ему вслед и чувствовал, как что-то внутри него меняется — нежность, когда ты начинаешь видеть в человеке не соперника, а друга.

Клуб находился в подвале одного из отелей, и его интерьер был выдержан в стиле старого Голливуда — тёмный бархат, золотые детали, полумрак. Там были люди, которые могли изменить его карьеру, и Хосок знал это. Но внутри него уже зрело другое решение.

— Ты должен показать себя, — сказал менеджер, подводя его к столику.

Но Хосок чувствовал себя не в своей тарелке. Он смотрел на танцующих людей и понимал, что он здесь чужой.

Когда к нему подошли омеги, их голоса были игривыми, они смеялись и смотрели на него с интересом. Одна из них, красивая и уверенная, подошла ближе.

— Ты из команды? — спросила она, глядя на него с вызовом.

— «Феррари», — ответил Хосок. Его голос был спокойным, но внутри него всё сжималось.

— Ого, — улыбнулась она. — А можешь познакомить нас с Ким Тэхеном?

Хосок улыбнулся, но внутри него что-то дрогнуло. Он знал, что Тэхен — не просто пилот. Он знал, что Чонгук и Тэхен — это что-то большее. И он не хотел становиться тем, кто разрушит это.

— Хорошо, — сказал он сдержанно. — Я подумаю.

Он отстранился и подошёл к менеджеру.

— Я ухожу, — сказал он.

— Что? — удивился менеджер. — Ты только пришёл!

— Мне нужно тренироваться. Финальная гонка близко. Я не могу тратить время на это.

Менеджер хотел возразить, но Хосок уже пошёл к выходу. Его шаги были уверенными, и он знал, что делает правильный выбор.

Всю ночь Хосок работал в визуализаторе. Он проходил трассу снова и снова, чувствуя, как его мышцы напрягаются, как его тело адаптируется к каждому повороту. Он смотрел на экран, где мелькали деревья и асфальт, и чувствовал, как внутри него разгорается огонь. Он знал, что финал близко, и он должен быть готов.

Чонгук тоже тренировался. Он бегал по трассе, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как ветер касается его лица, и думал о финале, о Тэхене, о Хосоке.

Тэхен бегал по улицам Абу-Даби, и его шаги были лёгкими и ритмичными. Намджун бежал рядом, и они говорили о тактиках, о стратегиях, о том, как победить на финальной гонке.

— Ты готов? — спросил Намджун в конце пробежки с лёгкой отдышкой.

— Всегда готов, — ответил Тэхен, улыбаясь и смотря на горизонт.

Чонгук и Тэхен переписывались. Коротко, мило, с лёгкостью. Чонгук посылал фотографии закатов, Тэхен отвечал смайликами и короткими сообщениями о том, как скучает.

— Ты будешь моим самым сильным соперником на финале, — написал Чонгук.

— Я буду твоим самым сильным соперником на финале, — ответил Тэхен.

Чонгук усмехнулся.

— Я люблю тебя, — написал он.

— Я тоже, — ответил Тэхен.

Чонгук поправил волосы и улыбнулся игриво. Он смотрел на телефон особым взглядом — тёплым, почти нежным, когда ты знаешь, что тебя любят в ответ.

Он чувствовал, что этот финал изменит всё.

Япония встретила их тишиной и величием.

Сузука — трасса, которую считают одной из самых сложных в мире, — лежала перед ними, как древний зверь, готовый поглотить любого, кто ошибётся. Воздух был влажным и прохладным, пахло зеленью, землёй и чем-то старым, почти священным. Горы вдалеке покрывались лёгкой дымкой, и ветер приносил с собой аромат сакуры, которая уже начинала цвести. Япония была прекрасна в своей сдержанной, почти медитативной красоте — и это делало напряжение перед гонкой ещё более острым.

Трибуны гудели, как растревоженный улей. Флаги развевались на ветру, и тысячи голосов смешивались в один сплошной гул, который, казалось, проникал в самую душу. Фанаты «Феррари» и «Мерседеса» кричали друг на друга, их голоса переплетались в воздухе, создавая особую атмосферу, которая бывает только перед финальной гонкой сезона.

В паддоке было тихо — тишина, возникающая перед бурей. Механики в красных и чёрных комбинезонах двигались с точностью часового механизма, проверяя каждый болт, каждую деталь. Инженеры склонились над экранами, их лица были напряжёнными, сосредоточенными.

Чонгук стоял у своего болида и чувствовал, как его сердце бьётся ровно, спокойно. Он знал, что эта гонка станет решающей. Он взял колоду карт, которую всегда носил с собой, и начал кидать их одну за другой в цель — маленькую щель между двумя ящиками. Карты входили в цель идеально, без единого промаха, и в этом было что-то почти медитативное — как будто он говорил всем: «Я готов».

— Ты нервничаешь? — спросил Хосок, подходя к нему.

— Даже если нервничаю — без борьбы не сдамся, — ответил Чонгук, не отрывая взгляда от карт. — И надеюсь мы оба придерживаемся данной позиции.

Хосок усмехнулся и взял мяч, начал кидать его об стену, ловя одной рукой. Его движения были плавными, почти медитативными, и он смотрел в одну точку, как будто пытался найти в ней ответ на все вопросы.

— Тогда волноваться не о чем. Этот сезон как и эта гонка — будут нашими. — без сомнений сказал Хосок.

— Кто-то сомневается? — спросил Чонгук с игривой улыбкой.

В другом конце паддока Тэхен делал растяжку. Его тело двигалось плавно, с феноменальной грацией. Он чувствовал, как его мышцы разогреваются, как его тело становится готовым к старту. Каждое движение было точным, выверенным, и в этом была его сила — в том, что он мог быть спокойным, даже когда мир вокруг него сходил с ума.

— Ты выглядишь слишком спокойным, — сказал Намджун, который стоял рядом и читал книгу по трассе.

— Просто я уверен в нас, — ответил Тэхен. — Сегодня я докажу всему миру, что значит быть оме… Хотя забудь.

Тэхен улыбнулся и перевёл взгляд на трассу.

— Мы сможем.

Чонгук уверенно подошёл к Тэхену, который стоял один, и спросил с усмешкой:

— Ну что, готов показать, что значит омега за рулём болида и утереть всем нос?

— Чонгук… — тихо сказал Тэхен, и его голос стал серьёзным. — Я хочу, чтобы мы сегодня ехали как в последний раз, так, будто это наш последний сезон в жизни. И наслаждались этим.

— Даю тебе слово, сегодняшняя гонка — будет незабываемой в нашей жизни.

Чонгук подошёл к своему болиду и опёрся руками о его бок, прогибаясь в спине — резко, один раз, чувствуя, как его мышцы растягиваются. Он поправил комбинезон, застегнул ремни и сел в кокпит. Его тело привычно заняло своё место, и он почувствовал, как мир снова становится понятным и правильным.

Хосок сел в свой болид, его движения были быстрыми, уверенными. Тэхен занял место в чёрно-серебристом болиде «Мерседеса», его глаза горели тем особым огнём, который появляется только перед самым важным стартом. Намджун сделал то же самое, и их взгляды встретились.

Все смотрели. Весь мир смотрел на них.

Над трассой пролетели самолёты, оставляя за собой шлейфы красного, белого и синего — цветов флага страны, которая принимала их сегодня. Толпа взревела, и этот звук смешивался с рёвом моторов, которые прогревались в боксах. В этом звуке было что-то первобытное — жажда скорости, жажда победы, жажда того момента, когда мир замирает и остаётся только трасса.

Пять красных огней зажглись над трассой — один за другим, медленно, словно отсчёт до удара.

Чонгук сжал руль. Он вдохнул. Выдохнул.

Огни погасли.

И мир перестал существовать.

Они шли вровень. И всё решала именно эта гонка.