ЗА ШЛЕЙФОМ ШИН

Он смотрел на него и знал: нет ничего важнее этого момента. Никаких гонок, никаких кубков, никаких правил. Только тишина и его дыхание рядом.

Больница пахла антисептиком и тишиной.

Этот запах был везде — въелся в стены, в простыни, в воздух, которым приходилось дышать. Чонгук сидел на пластиковом стуле в коридоре реанимации, смотрел на дверь, за которой врачи боролись за жизнь Хосока, и чувствовал, как его тело немеет от напряжения. Он не знал, сколько прошло времени. Час, два, полдня. Он потерял счёт.

В его руке всё ещё была кровь Хосока. Он не мог стереть её, не мог отмыть, не мог забыть.

Тэхен сидел рядом с ним. Он не ушёл. Он не сказал ни слова. Он просто был здесь, и это было единственным, что держало Чонгука в реальности.

— Тебе не нужно было оставаться, — сказал Чонгук, не глядя на него. — Ты мог финишировать вместе с Намджуном. Мог заработать очки.

— Я знаю, — ответил Тэхен тихо.

— Зачем ты остановился?

Тэхен молчал долгое время. Он смотрел на свои руки, которые лежали на коленях, и, казалось, искал в них ответ.

— Потому что я видел, как ты бежишь к огню, — сказал он наконец. — И я знал, что если я не побегу за тобой, ты не вернёшься.

Чонгук закрыл глаза. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается, как стена, которую он строил годами, начинает трещать.

— Ты не должен был.

— Я должен был, — ответил Тэхен. — И я сделал это.

В коридоре снова стало тихо. Слышно было только писк приборов из-за двери и далёкие шаги медсестёр, которые куда-то спешили.

Чонгук не выдержал.

— Я знаю, кто ты, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я знаю, что ты омега.

Тэхен замер. Его дыхание остановилось на мгновение, а потом стало глубже, как будто он готовился к удару.

— Я знаю это с того утра в Испании, — продолжил Чонгук. — Я чувствовал твой запах, когда ты спал. Я понял. Я хотел сказать тебе тогда. Я хотел сказать много всего. Но я боялся.

Тэхен не отвечал. Он просто слушал.

— Я боялся того, что это значит, — сказал Чонгук. — Я боялся, что если я признаю это, я не смогу быть рядом с тобой. Что я не выдержу. Что я потеряю себя. А сейчас, когда я сижу здесь, я понимаю, что уже потерял. И мне нечего больше скрывать.

Он повернулся к Тэхену и впервые за долгое время посмотрел ему прямо в глаза.

— Я люблю тебя, — сказал он. — И мне плевать, что ты омега. Мне плевать, что будет, если кто-то узнает. Я люблю тебя, и я не хочу больше притворяться.

Тэхен смотрел на него. Его глаза блестели, но он не плакал. Он был на грани, но держался.

— Я боялся, — сказал Тэхен, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я боялся, что ты отвернёшься, когда узнаешь. Я боялся, что ты увидишь во мне только то, что я скрываю, и не заметишь того, кем я являюсь на самом деле.

Он взял Чонгука за руку. Его пальцы были холодными, но они крепко сжимали ладонь Чонгука.

— Я тоже люблю тебя, — сказал Тэхен. — Я люблю тебя так, что это пугает меня больше, чем любая гонка.

Чонгук притянул его к себе. Они сидели в этом безликом коридоре, на пластиковых стульях, под белыми лампами, и держали друг друга.

— Что теперь будет? — спросил Тэхен.

— Я не знаю, — ответил Чонгук. — Но я знаю, что мы будем вместе. Что бы ни случилось.

Тэхен уткнулся лицом в плечо Чонгука и закрыл глаза. Он чувствовал, как его сердце бьётся ровно, как дыхание становится спокойнее, как все страхи, которые он носил в себе годами, начинают отпускать.

Чонгук держал его и думал о том, что вся гонка — вся жизнь — была лишь прелюдией к этому моменту. К тому, чтобы оказаться здесь, с ним.

— Я не брошу тебя, — прошептал Чонгук. — Никогда.

Прошло несколько дней. Хосок уже дышал ровно, мог сидеть, мог говорить без боли в груди. Ожоги на руках заживали — пара повязок, немного мазей, никакой серьёзной угрозы. Врачи говорили, что через пару недель он сможет снова сесть за руль, если не будет осложнений. Команда «Феррари» обеспечила его лучшими условиями: отдельная палата в частной клинике, реабилитолог, диетолог, физиотерапевт, который приходил дважды в день. Хосок тренировался даже лёжа — сжимал кистевой эспандер, делал дыхательные упражнения, смотрел записи гонок, изучал трассы, готовился к возвращению.

Но каждый раз, когда он включал телевизор и видел, как Чонгук поднимается на подиум — в третий раз подряд, снова первым, — внутри него закипало что-то тёмное и липкое.

— Третий раз, — сказал он в пустоту палаты. — Три гонки подряд.

Он сжал эспандер так сильно, что побелели костяшки. Чонгук поднял команду с колен. Запасной пилот Леклер — парень с горящими глазами, который не боялся рисковать, — вписался в их ритм как будто всегда был там. А Хосок лежал в этой палате и смотрел, как его место занимают, как его победы уходят к кому-то другому.

— Я ещё вернусь, — сказал он себе. — Я ещё покажу им всем.

Он встал с кровати, несмотря на слабость в ногах, и сделал шаг. Второй. Третий. Медленно, но он шёл.

Чонгук не появлялся на пресс-конференциях. Ни одной.

— Ты должен быть там, — сказал ему главный по коммуникациям команды, мужчина с вечно уставшим лицом и папкой в руках. — Это часть контракта. Штрафы серьёзные, Чонгук.

— Я оплачу, — ответил Чонгук, даже не повернув головы. — Вычтите из моего гонорара.

— Ты не можешь просто игнорировать это! Ты — лицо команды! Ты должен...

Чонгук повернулся к нему, и в его глазах была та ледяная тишина, которая заставляла замолкать даже самых настойчивых.

— Я не буду говорить с ними, — сказал он. — Они хотят сенсаций. Они хотят, чтобы я говорил о Хосоке, о боли, о том, что я чувствую. Я не буду им это давать. Пусть пишут что хотят.

Главный по коммуникациям открыл рот, чтобы возразить, но Чонгук уже вышел.

— У него просто не осталось сил на этот цирк, — сказал кто-то из команды, и в этом голосе слышалось уважение.

Чонгук действительно устал. Он устал от камер, от вопросов, от того, что его чувства пытались превратить в контент. Он хотел просто гоняться. Просто побеждать.

И он побеждал.

Следующая гонка — короткий, напряжённый заезд в Австрии. Чонгук стартовал с поула и не отдал лидерство ни на одном круге. Тэхен шёл вторым, дышал ему в спину, но не мог обойти. На финише их разделяла одна десятая. Чонгук поднял кубок, и камеры поймали его взгляд — он смотрел не в объектив, а в сторону Тэхена.

Тэхен стоял ниже, на второй ступени, и улыбался той тихой улыбкой, которая появлялась у него только тогда, когда он был по-настоящему счастлив.

— В следующий раз, — сказал он позже, когда они встретились в паддоке. — Я выиграю.

— Посмотрим, — усмехнулся Чонгук.

И Тэхен выиграл. Следующая гонка — Монца, Италия. Быстрая, опасная, с длинными прямыми. Тэхен обошёл Чонгука на последнем круге, пройдя по внутренней траектории в шикане, и выиграл с отрывом в две десятых.

Чонгук смотрел на него с пьедестала и чувствовал странную гордость — не за себя, а за него.

Они шли вровень. По очкам, по духу, по тому невидимому напряжению, которое висело между ними.

После Монцы они встретились в маленьком баре в Милане, где их никто не узнал. Место было тёмным, уютным, с деревянными стойками и запахом вина и старого дерева. Они сидели за столиком в углу, глядя на пустые бокалы, и говорили о том, о чём никогда не говорили на трассе.

— Я люблю пасту, — сказал Чонгук. — Настоящую, с морепродуктами. Когда я в Италии, я могу есть её каждый день.

— А я люблю рамен, — ответил Тэхен. — И печенье. Могу съесть целую коробку за раз.

Чонгук усмехнулся.

— Ты сладкоежка.

— А ты нет?

— Я предпочитаю мясо. И кофе. Только не растворимый. Ну и тебя.

— Ну воот... Кстати у нас в Корее есть такая штука — рисовые пирожки, — сказал Тэхен. — Жареные, с соевым соусом. Моя бабушка делала их каждое воскресенье.

Чонгук слушал его и чувствовал, как внутри разливается тепло. Они говорили о еде, о музыке, о том, какие фильмы любят смотреть, о том, как скучают по домам. Тэхен рассказывал о своих друзьях, о том, как любит танцевать, когда никто не видит, и как иногда включает музыку на полную громкость и просто двигается в темноте.

— Я люблю рисовать, — сказал Чонгук. — Но я не рисую гонки. Я рисую пейзажи. Море, деревья, иногда людей.

— Ты покажешь мне?

— Нет.

— Почему нет сразу? Ну пожалуйста, мне интересно посмотреть, на что способны твои руки…

Чонгук смотрел на него, чувствуя, как всё вокруг становится неважным. Только он. Только его голос, его взгляд, его улыбка.

— Что ты делаешь со мной? — спросил он тихо.

— Я ничего не делаю, — ответил Тэхен. — Я просто рад, что у нас все хорошо.

Чонгук поднял бокал.

— За это, — сказал он.

— За это, — повторил Тэхен с нежной улыбкой.

Когда они вышли из бара, ночной Милан дышал прохладой и светом. Чонгук взял Тэхена за руку и повёл к машине.

— Куда мы? — спросил Тэхен.

— Ко мне, — ответил Чонгук.

В машине они не говорили. Только взгляды, которые говорили больше слов.

Когда они вошли в квартиру, Чонгук прижал Тэхена к стене и поцеловал его так, будто хотел выпить его до дна. Его руки скользнули под рубашку Тэхена, чувствуя тепло его кожи, его дрожь.

— Я хочу тебя, — прошептал Чонгук.

— Я знаю, — ответил Тэхен.

Чонгук кинул его на кровать. Тэхен упал на спину, его глаза блестели в полутьме, и он смотрел на Чонгука с вызовом и желанием. Чонгук навис над ним, его руки сжали запястья Тэхена, прижимая их к кровати.

— Ты не будешь двигаться, — сказал Чонгук. — Пока я не скажу.

— А ты заставь, лучший гонщик «Ferrari», — ответил Тэхен.

Чонгук водил пальцами по его телу, медленно, изучая каждый изгиб. Его пальцы скользнули вниз, к его члену, и он начал гладить его, медленно, ритмично. Тэхен выгнулся, его дыхание стало глубже, но он не двигался, как было сказано. Пальцы Чонгука скользнули ещё ниже, к его дырочке, вошли внутрь, растягивая, разминая.

Тэхен прикусил губу, чтобы не застонать, но его тело откликалось на каждое движение, на каждый палец, который оказывался внутри него. Чонгук чувствовал, как он сжимается вокруг его пальцев, как его тело принимает его.

— Ты горячий, — сказал Чонгук. — Ты всегда такой горячий?

Тэхен не ответил. Он смотрел в потолок и чувствовал, как его тело плавится от прикосновений Чонгука.

Чонгук вытащил пальцы и облизал их, медленно, смакуя его вкус. Тэхен смотрел на это и чувствовал, как его дыхание становится прерывистым.

— Ты хочешь этого? — спросил Чонгук.

— Да, — выдохнул Тэхен.

Чонгук вошёл в него медленно, давая Тэхену привыкнуть к его размеру. Тэхен выгнулся, его пальцы впились в простыни, и он чувствовал, как каждое движение Чонгука заполняет его полностью. Он не мог двигаться, не мог говорить, он мог только чувствовать.

Чонгук не торопился. Он двигался медленно и глубоко, чувствуя, как Тэхен сжимается вокруг него, как его тело откликается на каждое движение. Он смотрел на него сверху, на его прикрытые глаза, на его приоткрытые губы, и чувствовал, что это больше, чем секс. Это было их дыхание, их ритм, их способ быть вместе.

Тэхен кончил первым, его тело сжалось от напряжения, и он прошептал что-то неразборчивое. Чонгук следовал за ним через мгновение, чувствуя, как его тело взрывается от удовольствия.

Они лежали в темноте, прижимаясь друг к другу.

— Это было... — начал Тэхен.

— Я знаю, — перебил Чонгук.

Он поцеловал Тэхена в лоб и прижал его к себе. Они смотрели в потолок и молчали. Им не нужны были слова.