Юность

Дождь стучал по металлической крыше, отбивая только ему и известный ритм. Вообще.. каждое дуновение ветра, любая капля и весь падающий снег имели в себе нотные станы, которые можно было заполнить перебором поддатливых струн, лежавших под умелой усталой рукой.

Ларри любил это; забираться на холодную крышу под забра́л небольшой лестничной будочки и сидеть, внимая песням погоды и через время настроившись, тихо играть на старой гитаре ушедшего давным давно отца, который, похоже, бросил свое прошлое без причины, не желая брать в новую жизнь тех людей, которые когда-то были его смыслом. На покоцаном корпусе кое-где были хаотично расписаны спиртовые маркеры в причудливых узорах — мужчина не пояснял значение каждого, лишь когда-то засмеялся, сказав, что солисты разных малоизвестных групп очень любили оставлять автографы. Вообще эту вещь мама уже давно намеревалась выбросить то ли от обиды к прошлому, то ли от нежелания видеть совершенно поломанный инструмент у своих глаз, по этому отдала поручение мальчику выбросить его на мусорку, но удивились бы вы узнав, что тот всего лишь потащил вещь к уютному домику на крыше, где спустя только четыре года отремонтировал ее до конца, заменив некоторые струны, заделав пробоины? Пожалуй, нет. И вот сейчас вместе с шумом дождя уже подросток пытался создать симфонию, успокоившую бы его душу. Но ничего сегодня не могло утихомирить расшатавшуюся в последние годы психику, да и было бы удивительно, если б детская забава, которая раньше помогала унять слезы, сегодня отогнала самые страшные мысли. То, что спасало в мальчишестве от детских переживаний, не может спасти взрослого от собственных мыслей.

Уже пару минут гитара не пела и дождь, обрадовавшийся такой возможности даровать миру свою игру без аккомпанемента, вошёл в свои права, подтопив площадку и погружая Джонсона не только в душевную точку, но и в скопившуюся воду. Заметив это не сразу, в мокрых джинсах он поковылял к дверке в лёгкой дымке задумчивости. Кроссовки хлюпали по грязному полу пятого этажа и, кажется, вдалеке пробежала чья-то черная тень, но быстро юношу скрыли серебристые двери новенького лифта.

Голова не работала, являя своему обладателю белый шум и совершенную отрешённость, словно желающую показать парню что будет, если его навязчивые мысли наконец подтолкнут к краю обрыва.

И это ничего так опьяняло, так лелеяло, разливая в груди ласковое чувство новой свободы. Юность прошла напрасно, и да это так, не бывает юность другой. Наконец-то она прошла.