Юкио Мисима

Кимитакэ Хираока, более известный нам под псевдонимом Юкио Мисима, все свои театральные пьесы (в количестве 18 штук), если верить воспоминаниям современников, писал так: сначала финальную реплику, а потом весь текст, без единой помарки.

Именно поэтому, описывая жизнь Юкио Мисимы, большинство биографов (по меткому замечанию Григория Чхартишвили) начинают со дня его смерти, то есть с 25 ноября 1970 года, когда он сыграл последнюю в своей жизни, 19-ю пьесу.

Что ж, продолжим эту традицию, и отметим, что эта пьеса оказалась тоже написанной сразу набело, с одной-единственной помаркой в финале, связанной с неудачным выбором одного из "актеров". Впрочем, и этого "актера" трудно упрекнуть: все-таки он умер в тот же день, вместе с Мисимой.

Сцена первая: крупным планом нам показывается текст краткой записки, оставленной Юкио с утра на рабочем столе, перед запланированным свиданием со смертью: «Жизнь человеческая ограничена, но я хотел бы жить вечно».

Накануне Мисима закончил свой последний роман «Падение ангела», четвертый в масштабной тетралогии "Море изобилия". Четыре романа были написаны за шесть лет и Юкио Мисима знает: это лучшее, что было создано на японском языке в двадцатом веке.

После символического завтрака (в день смерти лучше не переедать) он надевает на парадный мундир «Общества щита», псевдовоенизированной студенческой организации, созданной им самим два года назад, и пристегивает к поясу старинную самурайскую катану. Музейный экземпляр, шестнадцатый век, кузнечная школа Сэки, между прочим.

 Внизу в машине его ожидают четверо курсантов (или лучше их назвать "кадетами"?) из «Общества щита».

Около 11 утра они подъезжают к штабу Восточного округа сил самообороны на токийской военной базе Итигая.

Сцена вторая:

Юкио Мисима входит в комнату 201, где сидит, привязанный к стулу, генерал Масита. За ним следует кадет «Общества щита», который тоже умрет в этот день, Масакацу Морита.

Мисима смотрит в пол, качая головой, и произносит: «Не думаю, что они меня услышали». Снаружи продолжают шуметь, солдаты кричат: «Конояро!» («Ты, ублюдок!»), «Тинпира!» («Бандит!») и, возможно, самое обидное: «Эйюу кидори сиягаттэ!» («Ты всего лишь фальшивый герой!»).

Слышны полицейские сирены и шум кружащих над зданием вертолетов. В комнате 201, словно по контрасту, царит тишина. Сутулясь, Мисима начинает расшнуровывать ботинки. Китель своей псевдовоенной формы он начал расстегивать, уже входя в комнату.

Сцена третья (сделаем ее внутри сцены второй):

Только что (ровно в полдень, в 12.00) Юкио Мисима выступил перед собранными по его требованию солдатами Восточной дивизии японских Сил самообороны. Для этого пришлось захватить в заложники генерала Маситу, начальника штаба сухопутных войск Восточного округа Сил самообороны.

Мисима, в соответствии с разработанным по минутам планом, вышел на балкон и встал на парапет — над объективами телекамер и фотоаппаратов подъехавшей прессы. Чеканя речь и артистично жестикулируя, в белых перчатках, с повязкой на голове с восходящим солнцем, как у камикадзе, и надписью «Все жизни — на алтарь Отечества», Юкио Мисима призвал военных взять власть в свои руки и изменить конституцию, запрещающую иметь Японии армию. Он говорил о необходимости избавиться от чужеродного наваждения и вернуться к национальным истокам путём восстания, которое могут осуществить только Силы самообороны — как последний оплот боевого духа.

Но его пламенная речь не была слышна в шуме зависших над базой полицейских вертолётов. Впрочем, даже если бы и была слышна, — вряд ли была бы услышана.

Собравшиеся солдаты не поняли, что происходит, кроме того, что известный писатель сошёл с ума и держит их командира в заложниках. Ему стали кричать оскорбления и угрозы.

Вверху стоял шум вертолётов. Внизу высился ропот недовольства. Юкио срывался на крик, но никакой положительной реакции не последовало. Мисима приготовил речь на полчаса, но уже через семь минут понял, что его не слушают и продолжать бессмысленно.

Трижды прокричав «Тенно хэйка банзай!» («Тысяча лет императору!»), Мисима закончил речь.

Сцена вторая - продолжение:

А сейчас, в тихой комнате номер 201, Юкио Мисима снимает китель, аккуратно складывает его, спускает брюки и опускается на колени в положение сэйза, повернувшись лицом в сторону Императорского дворца.

Под военной формой у него надета только набедренная повязка (фундоси), которую он тоже ослабляет спереди, нащупывая нужное место на своем мускулистом животе.

Кадет Морита, его помощник по ритуалу (кайсяку) пытается передать ему кисточку для письма и твердую квадратную карточку (сикиси), на которой Мисима своей кровью собирался написать иероглиф «бу» («воинственность»), но тот отмахивается от нее.

Главная задача сейчас умереть, и сделать это достойно, но как можно быстрее, — пока что-нибудь не помешало.

 Взяв кинжал ёрой-доси, японский вариант мизерикордии, он устанавливает его конец на своем левом боку, делает три быстро повторяющихся резких вздоха (если вы прочитали «Хагакурэ», то вы запомнили этот совет), а потом, на выдохе, вонзает кинжал в выбранную точку.

Он начинает медленно продвигать острие ножа слева направо, а затем вверх до конца, чтобы вскрыть брюшину. Кровь заливает пол. Но из-за недостатка практики Мисима слишком далеко на первом движении вгоняет кинжал и задевает свой позвоночник. Обездвиженное тело начинает клониться вперед и Масакацу Морита наносит рубящий удар мечом, — надо успеть отсечь голову, пока Мисима не упал лицом на пол...

Это считается существенным нарушением этикета при исполнении сэппуку — падение на лицо.

Дополнительную сложность представляет то обстоятельство, что правильный удар должен не отсечь голову полностью, а как бы повесить ее на куске кожи, идеально при этом, чтобы тело после удара некоторое время оставалось в позиции сэйза.

Но клинок летит мимо цели и разрубает плечо Мисимы. Второй удар вообще приходится по пропитанному кровью ковру. Третий удар самый ужасный с точки зрения этикета, — клинок вонзается в шею лежащего вниз лицом Мисимы под неправильным углом и кисаки (острие) застревает в челюстной кости.

Вместо идеального сэппуку, сделанного в полном соответствии вековым традициям, получилось то, что японцы с некоторым оттенком пренебрежения называют харакири (иероглифы те же самые, просто читаются в этом случае в другом порядке, — не по китайски).

Впрочем, иногда лучше показать:

切 腹 — сэппуку (сначала идет иероглифы "резать", затем иероглиф "живот"), при прочтении используется китайское чтение.

腹 切 — харакири (сначала идет иероглиф "живот"), при прочтении используется японское чтение.

Морита, пытаясь выдернуть клинок, оборачивается к Хироясу Кога.

Тот выхватывает катану из рук Мориты и одним ударом отрубает голову Мисимы. Она откатилась более чем на метр и остановилась.

Так была испорчена последняя пьеса Юкио Мисимы. Впрочем, сразу после этого Морита повторил харакири наставника уже сам, и, на мой взгляд, вполне искупил свою непростительную для кайсяку ошибку.

Здесь надо было где-то поставить смайлик, конечно, — но у меня немного не хватает цинизма, — надо будет поработать над собой.

Возможно, появлению смайлика мешает тот факт, что после смерти Мисимы еще семеро его последователей повторило этот красивый, с точки зрения японских традиций, ритуал.

У Пелевина есть, возможно, менее точное, но гораздо более красивое описание этой сцены в рассказе "Гость на празднике Бон". Рекомендую ))

К тому моменту, когда Юкио Мисима принял решение разыграть свой последний спектакль, он был самым известным писателем в Японии, три раза выдвигавшимся на Нобелевскую премию. Количество его произведений было огромно. Его карьера как писателя началась 25 ноября 1948 года. За это время он написал сорок романов, сотни эссе и двадцать томов рассказов. Он также сочинил восемнадцать больших и множество одноактных пьес, и все они были поставлены в театре.

Один из этих рассказов, "Патриотизм", особо выделял сам Юкио Мисима: по этому рассказу был снят фильм, который стал для Мисимы чем-то вроде генеральной репетиции своего последнего дня.

Характерно для нашего автора утверждение (в послесловии), что "Патриотизм" -- "не комедия и не трагедия, а рассказ о счастье".

Это короткий (для Мисимы) рассказ пересказывается двумя фразами и повествует об историческом событии.

28 февраля 1936 года 22 офицера возглавили 1300 солдат и начали переворот в Токио, целью которого было свержение правительства и реставрация монархии в полном объёме, с передачей статуса Верховного главнокомандующего императору.

Восстание было подавлено, и лейтенант Синдзи Такэяма совершил обряд сэппуку вместе со своей молодой женой. Всё действие торжественно происходит под музыку Рихарда Вагнера. Фильм «Патриотизм» был нарочито театральным и снятым будто в интерьерах японского театра, как и положено произведению, которое послужит затем матрицей для реальности.

Фильм целиком был снят за два дня. Делая его, Мисима монополизировал все главные профессии в кинопроизводстве, которые только мог. Он выступил автором рассказа, по которому сделал сценарий, режиссёром, продюсером и исполнителем главной роли.

Осветитель, оператор, гримёр и прочие ассистенты были связаны контрактами и снимали фильм Мисимы тайно, быстро и не ставя никого в известность из первых лиц и владельцев своих студий, поэтому их имён в титрах не оказалось.

Мисима сам выбирал ткани для своей формы и весь реквизит. Сам, как специалист по каллиграфии, нарисовал на баннере иероглиф «Искренность», который стал центром театральных декораций. Белые декорации ярко сочетались с чёрной тушью и кровью. Он даже написал все начальные титры своей рукой на французском, немецком, английском и японском языке. Кистью. И сам двигал свитки, пока их снимали. К кино он подошёл как к собственной книге, где есть единственный автор — он сам. Никому не перепоручая практически ничего и используя людей исключительно для подсобных работ, как технический персонал.

Многие кадры снимались без дубля. Мисима идеально видел картинку, которую хотел получить.

Фильм вернулся к публике только спустя 40 лет, — после смерти Мисимы под давлением властей и прессы вдове пришлось уничтожить все копии фильма, который посчитали пропагандой военных бунтов и разжиганием национализма. (Негативы тайно 35 лет хранились в коробке из-под чая у одного из членов анонимной съёмочной группы.)

«Посмотри «Патриотизм»… Всё, о чем я хочу сказать, показано в этом фильме». К словам самого Юкио Мисимы добавить нечего. Этот фильм — олицетворение самого Юкио Мисимы. Можно прочесть все его книги, а можно увидеть одно кино.

В своём завещании Мисима хотел, чтобы этот фильм был издан в последнем томе его собрания сочинений, наравне с его прозой и как венец его творчества.

По факту этот фильм стал и своего рода "подстеленной соломкой" для автора, выступившего впоследствии уже в роли персонажа собственного произведения. Не зря при попытке найти видео смерти Мисимы на YouTube первое что мы увидим - кадры из этого фильма. А последнее, что вы найдете — это информацию о неудавшемся сэппуку :)

Но вернемся к последнему спектаклю нашего автора.

Похороны весьма удались.

По факту именно похороны Мисимы, а вовсе не три номинации на так и не полученную Нобелевскую премию, окончательно сделали из него главного японского классика и культового писателя XX века.

Мисима был кремирован в форме и с мечом, как и завещал. Телевизионные репортажи и множество фотографий выступающего Юкио Мисимы на балконе базы обошли весь мир, став кадрами из его самого драматического фильма, в финале которого он, как и во всех своих предыдущих кинокартинах, умер.

В качестве лирического отступления.

Вообще-то, кинокарьера Юкио Мисимы довольно любопытна. Первая роль была на студии «Дайэй» еще в 1960 году в фильме «Страх смерти» (у режиссёра Ясудзо Масумуры).

В своём дневнике Мисима писал: «Вот и сбылось моё давнее желание сняться в кино. Кто видел хоть один фильм в своей жизни, не может об этом не мечтать. Но сколько сотен фильмов я посмотрел с детства до сегодняшнего дня и сколько сотен или тысяч фильмов я видел за свою жизнь. И теперь среди этих тысяч есть один, в котором снялся я. Надеюсь, этот фильм заставит вас улыбнуться над мечтой сыграть в кино. Съёмки этого фильма перевернули мою жизнь вверх тормашками».

Мне, правда, больше нравится другой фильм: «Чёрная ящерица» , в котором Мисима играет роль забальзамированного трупа-скульптуры.

Этот безумный по тем временам фильм снимал Кинджи Фукасаку, — многие его знают по блокбастеру «Королевская битва».

Осталось, собственно, добавить немного: уже не про автора, а про книгу, из которой мы взяли все загаданные цитаты.

Тем более, что у нас есть шикарная возможность процитировать мнение его переводчика на русский язык, Григория Чхартишвили (возможно, стоит напомнить его псевдоним: "Борис Акунин").

Роман "Золотой Храм", написанный в 1956 г., можно назвать эстетическим манифестом Мисимы. "Золотой Храм" считается не только шедевром творчества писателя, но и самым читаемым в мире произведением японской литературы. В 1950 году послушник буддийской обители в приступе безумия сжег храм Кинкакудзи — самый знаменитый из архитектурных памятников древней японской столицы Киото. Мисиму, всегда считавшего, что гибель делает Прекрасное еще более совершенным, не могло не потрясти это событие. Так родилась идея романа "Золотой Храм".

"История терзаний, поисков и падения Мидзогути может восприниматься и как вариация на вечную тему Фауста, только нарочито сниженная и несколько даже спародированная. Жалок не только новый Фауст, слишком уж невзыскательный в своих поисках прекрасного мгновения. Касиваги, провожатый героя по пути земных соблазнов, хоть и является несомненным членом клана литературных дьяволов, но это - Сатана окарикатуренный, утрированный, так же как утрирована легкая сатанинская хромота, превращенная у Касиваги в гротескный физический изъян. Искуситель Мидзогути -- не Мефистофель и не Воланд, а отпрыск захудалой линии этого старинного рода, скорее это "мелкий бес" Сологуба..."

К этому шикарному тексту переводчика я добавлю только очевидное (на мой взгляд) влияние Томаса Манна на этот роман, и процитирую в качестве своего рода постскриптума к этой заметке финальный абзац, успокаивая себя тем, что вряд ли среди моих читателей есть те, для кого это фраза окажется спойлером ;)

P.S.

"И вот день настал. Первое июля 1950 года.

Я своровал из амбара сена, но так как на улице был страшный ливень, и мне пришлось таскать его в рыбачий павильон, который напрямую соединялся с Храмом. Я долго чиркал спичками, но они не хотели поначалу разгораться. Я присел на корточки, чиркнул двумя спичками сразу. Пламя осветило сухие стебли соломы, по ним заметались причудливые тени, и крошечный огонек пополз по первой из связок. Повалил дым, и пламя скрылось в его клубах, но тут же взметнулось совсем в другой стороне, пробежав по москитной сетке. Все словно ожило вокруг. В эти мгновения мой мозг работал трезво и спокойно. Надо было беречь спички. Я осторожно зажег еще одну, подпалил вторую связку соломы и отнес ее в другой угол. Вид поднявшегося пламени радовал мне душу. По стенам Храма Очищения Водой заплясали огромные тени. Я почти не ощущал жара. Вдруг возникла мысль покончить с собой в охваченной пожаром Вершине Прекрасного. Пятясь от пламени, я поднялся по узкой лестнице на второй этаж. Меня не удивило, что дверь в Грот Прибоя была не заперта, - старик вечно забывал закрыть ее. Дым полз за мной по пятам. Грот Прибоя затягивало дымом. Я поднялся еще выше и толкнул дверь, ведущую в третий ярус. Она не подалась. Вход в Вершину Прекрасного оказался запертым на ключ. Я заколотил по двери кулаками. Наверное, поднялся страшный грохот, но я ничего не слышал. Я бил и бил в закрытую дверь, мне казалось, что кто-то сейчас откроет ее изнутри. Первоначально я устремился в Вершину Прекрасного, чтобы там умереть, но теперь, когда огонь подобрался совсем близко, я уже сам не понимал, почему так яростно рвусь туда, чего ищу за этой дверью - гибели или спасения. Там, за преградой, находилась всего-навсего обычная тесная комнатка. Я прекрасно знал, что позолота ее стен давно облупилась, но в этот миг мне грезилось, будто золото уцелело и по-прежнему украшает Вершину Прекрасного. Не могу передать, до чего жаждал я проникнуть в эту залитую ослепительным сиянием комнату! Только бы попасть туда, только бы попасть в этот золотой чертог, думал я. Я колотил в дверь изо всех сил, бился о нее с разбегу плечом, но она стояла незыблемо. Грот Прибоя уже весь был в дыму. Снизу доносилось потрескивание огня. Я начинал задыхаться и чувствовал, что вот-вот потеряю сознание. Но, давясь кашлем, я продолжал штурмовать неприступную дверь.

Наконец я со всей ясностью понял, что Вершина Прекрасного отказывается меня принять. Я не колебался ни секунды - повернулся и, низко пригнувшись, бросился вниз по лестнице. В густых клубах дыма я скатился на первый этаж, пробежал сквозь самый огонь и через западный выход выскочил из Храма наружу, но не остановился, а понесся сломя голову дальше, вперед, куда глаза глядят... Взобрался на вершину холма, возвышавшегося за Кинкакудзи, пугая птиц и мелких животных. Впереди блистал в платье вечерних огней Киото, сзади небо озарял Золотой Храм. Я затянулся сигаретой.

- Еще поживем. – Затяжка. – Еще посмотрим, что будет дальше".