Юбилейные Люмеоны [18+]

Гедеон мог легко назвать то, что в Люмьере он терпеть не мог: помешанность на Готье и императорской семье, несерьёзность, шутки, легкомысленность вперемешку с должной сообразительностью и внимательностью. Проницательностью. Хитклиф никогда не признается, что она ему не давала спокойно жить. Люмьер так хорошо его знал, что Гедеон был уверен – он читает мысли.

Когда Уолдин впервые назвал его в шутку «мой замечательный», он ожидал, что в него в худшем случае запустят стул, а в лучшем – посмотрят с раздражением. Но вместо привычной реакции получил нечто сбивающее с толку: Гедеон растерялся и покраснел. Люмьер почти решил, что у него начались галлюцинации, но оказалось, что на любую похвалу Хитклиф реагировал так. Он не привык к ней и вместе с тем получал непонятное ему удовольствие. Гедеон – старший ребёнок в семье, и Уолдин уже давно полагал, что тому могло не хватать ласковых обращений и нежных слов.

Люмьер начал пользоваться чужой чувствительностью в постели, желая увидеть больше эмоций. А Гедеон отворачивался, скрывал лицо за тканью подушки, но не понимал, что его румянец переходит на уши и шею, а внутри он весь чувственно сжимается.

– Твоё тело такое прекрасное. – Люмьер видит его спину почти каждый день, но всегда восхищается ей. Тем, как красиво на ней располагаются оставленные им засосы. – Красивый мой. Весь-весь.

Гедеон дрожит от удовольствия и, пытаясь это скрыть, напрягает спину и вжимает голову в плечи. Слова Уолдина делают его до жути чувствительным, он разбивает психологические барьеры и превращает всё тело в эрогенную зону.

Он гладит по спине – и хорошо.

Сжимает бёдра – и до одури.

Даже не двигается, давая привыкнуть к себе, а всё равно почти доводит до пика. И держится Гедеон только благодаря стыду и собственной выдержке.

– Заткнись уже. – Шипит он на выдохе, с трудом сдерживая стон, потому что именно сейчас Люмьер-грёбаный-Уолдин решил сделать первый толчок.

– Что такое? – Деланно удивляется парень, снова толкаясь и ударяя прямо по простате.

Гедеон вынужден прижаться лицом к подушке, чтобы Люмьер не услышал тихого мычания. И всё равно, что реакция его была и так прекрасно известна.

– Ну же, милый. Я хочу ещё услышать твой прекрасный голос. – Уолдин резко толкается глубоко и тянется к чужому уху, не переставая шептать: – Мне так нравится, как ты звучишь во время секса. Так... по-честному. Мне нравится видеть тебя откровенным.

– Я тебе вырву кадык. – Угрожает Хитклиф в ответ, упираясь лбом в подушку и вбирая побольше воздуха в лёгкие.

– Умница. – Лишь улыбается Люмьер, отстраняется и нежно гладит, впутывая пальцы в длинные волосы.

Весь воздух из груди Гедеона тут же выходит с громким стоном.

– Вот так. – Уолдин тут же ускоряется, срывая ещё несколько сладких стонов и ощущая, как парень под ним сдаётся, расслабляется и больше не угрожает. – Как же я люблю, когда возбуждение преодолевает твой характер. Хотя и угрозы от тебя звучат слишком горячо. Хочу тебя каждый раз, когда вижу, как ты злишься на Лоу. Ты во всём идеален, просто невероятно!

– Я никогда больше тебе не дам. – Сдавленно шепчет Хитклиф и – удивительно – смотрит на Люмьера через плечо.

Тому видны красные щёки, обкусанные губы, мутный, возбуждённый взгляд, полный желания и страсти, но никак не возмущения. Он уже проходил это «не дам», но всё равно опять тянется к чужой шее, целует и шепчет на самое ухо:

– Придётся вымаливать у тебя прощение, дорогой.

Гедеон знает, что Люмьер справится.