Язык любви Энджина...

Язык любви Энджина — поцелуи.

Энджин целуется медленно. Влажно. И до мокрых ладоней Занки осторожно. Для него это ритуал. Ничего общего с тем, что Занка пробовал и знал раньше. Да он вообще не целовался по-настоящему до Энджина, как оказалось.

Губы Энджина везде. Они сухие, в трещинках, неподатливые, но их прикосновения получаются самыми нежными. Энджину нравится целоваться. Для него это как ритуал. Как что-то стабильно не меняющееся в их мире, где каждая тварь дышит тебе в затылок зловонным дыханием и метит острыми когтями в область сердца.

Занке нравится получать поцелуи. Везде. Ленивые короткие мазки губами и долгие неспешные поцелуи по подбородку вниз, на шею. Все они ощущаются как маленькие подарки, как признание, медленное и тягуче сладкое, как патока. Саму патоку Занка не любит, но готов купаться в приторности любви Энджина столько, сколько тот ему готов подарить.

Нет ничего приятнее, чем с утра просыпаться не от сигнала тревоги, а от скользящих по телу губ. Сонные, нескоординированные движения заставляют Занку сначала заспано приоткрыть глаза, а затем криво улыбнуться и запустить ладонь в растрепанные светлые волосы, зевая. Чаще всего, его щекочет щетина. Чаще всего, это заканчивается коротким поцелуем и скрипом постели.

Сейчас Занка спит плохо, в основном на боку, но это не мешает просыпаться от копошения под одеялом. У Энджина ритуал, а тёплые руки, все покрытые шрамами и мозолями, массируют без конца ноющую поясницу.

И это лучше всяких похвал, хотя хвалить его всё ещё нужно. Жизненно необходимо. Особенно сейчас.

Энджин не скуп на похвалу совершенно, а Занка цепко улавливает каждое его слово и бережно хранит в памяти с чувством восхищения собственными заслугами.

Ведь он хороший омега. И гнездо у него самое лучшее: с вонючей футболкой Рудо, отданным топиком Риё, старым шарфом Эишиты, вежливо ею одолженным, и бесконечной кучей старой одежды Энджина.

Та сторона Занки, что отвечает за создание безопасного и комфортного места для сна и вынашивания потомства, требует ободрать Энджина до нитки и забрать даже его бельё (в особенности, его бельё, отвратительно пахнущее мускусом и потом мужского тела, тела его пары). Но вторая, более рациональная и всё ещё помнящая, кто он такой и какие минимальные стандарты собственной фамилии ему стоит соблюдать хотя бы в рамках собственной головы. Поэтому, да, только его поношенная и застиранная рубашка, пара носков (чистых!) и одни старые шорты, никаких трусов и другой зловонной истории в его гнезде.

Занка соврёт, если скажет, что получилось с первого раза. Он переделывал гнездо четыре раза, только на пятый, достаточно удовлетворив собственный перфекционизм, у него получилось сложить вещи своей маленькой стаи между одеялами и подушками достаточно равномерно, чтобы аромат не становится какофонией, а дарил правильное ощущение комфорта и спокойствия.

Вернёт ли он потом эти вещи их хозяевам? Только шарф Эишиты. Если постирает. Раз двадцать.

Занка помнит все разы, когда Энджин его хвалил, гладил по голове, нежно шептал прямо на ухо своим самым красивым голосом в мире. Хороший стратег. Надёжный напарник. Сильный боец. Достаточно ловкий и проницательный, чтобы здраво оценивать риски и не соваться на зачистки, которые ему не по зубам.

С последней он как раз ждёт Энджина, развалившись в том самом переделанном гнезде и мечтающий об апельсинах. Потому что апельсины в этих краях — редкость. Даже дома они могли быть не всегда, а что уж говорить про его нынешнее место жительства. Из наиболее доступного апельсиновый джем или просто сироп, которым Рудо поливает блинчики.

Интересно, если он отольёт себе пару ложек, Рудо долго будет сопеть или махнёт рукой и забудет?..

Занку будит скрип кровати и ощущение привычно большого тела рядом. От Энджина, уткнувшегося лицом ему в живот, пахнет мылом, вечной пылью и мятной пастой. И чуть-чуть орехами. Потому что от Энджина всегда чуть-чуть пахнет орехами. Арахисом и фундуком. Как в лесу, у орешника.

За окном темно, не разобрать который час, но проспал Занка не дольше пары часов. Быстро. Значит, всё прошло как обычно. Он прислушивается к шуму за дверью их комнаты. Приглушенные голоса, какой-то глухой стук, где-то вдалеке что-то упало. Общежитие живёт своей ненадолго вернувшейся жизнью. Несколько отрядов в одно время здесь редкость, но, видимо, встретились по пути обратно.

— Разбудил? — голос Энджина приглушён тканью и телом самого Занки, но от него приятно вибрирует кожа.

— Я всё равно тебя ждал. Привет, — Занка зарывается ладонью в светлые волосы и пропускает несколько прядей сквозь пальцы. Энджин тихо мычит от массажа головы, но всё равно поворачивается к нему лицом.

— Привет.

Язык любви Энджина — поцелуи. А Занка, как порядочный ученик, достойный своего учителя, легко перенимает его привычки. Поэтому он тянет Энджина наверх, к себе на грудь, и легко целует пахнущие мятой губы. Ведь самые лучшие поцелуи достаются именно после сна. И руки у Энджина, большие и тёплые, сухие после воды из душа, давят так правильно осторожно, что Занка растекается бесформенной лужей по гнезду.

Хорошо же, когда поцелуи расходятся по телу, как рисунки. Энджин выписывает слова языком и губами, прихватывает кожу под подбородком зубами и скользит неспешными прикосновениями вниз, по рёбрам. Занка дрожит. Он всегда дрожит, когда ласки затягиваются, а Энджин всегда не торопится, когда они возвращаются с зачисток, вместе или порознь. Зачистки это работа и рутина, иногда лёгкие, иногда сложные, но всё ещё главная составляющая их жизней.

Как и адреналин во время них. Как и необходимость его куда-то выплеснуть, пока он не скопился болью в висках и покалыванием на кончиках пальцев.

Их первый секс, правда, не был таким. Не был быстрым и торопливым, не был адреналиновой гонкой за оргазмом, нет-нет-нет. Занка, конечно, может был бы и не против, но это было бы совсем не в духе Энджина. Ведь Энджину нравится медленно сводить его с ума языком, вкрадчиво и не спеша проникая в каждую клеточку его естества запахом и прикосновениями. Плавить Занку поцелуями и пальцами, но не доводить до края, дразнить и отвлекать его.

В первую течку, проведенную в одной комнате, отвлекаться Занка не позволял. Опьяненный запахом, членом и крепкими руками, удерживающими его на месте, скалился и брыкался, когда Энджин пытался помочь. Ведь зачем распалять и без того распаленное тело? Задница болела, в горле першило, а руки ныли от зафиксированного положения, в котором его удерживал Энджин, но Занка не смел жаловаться. Ведь вместо долгих поцелуев и прелюдии, растянутой на долгие десятки минут, он получил то, что ему так было нужно — укус, фиксация и член. Энджину вряд ли понравилась спешка, но сколько бы Занка его не расспрашивал, ответ был один.

— Хочу, чтобы тебе было хорошо.

Занка шумно втягивает носом воздух, понимая, что опять выпал. Замечтался и потерялся в воспоминаниях, отвлёкшись. Энджин даёт ему время на ответ. Внимательно и до приятного трепета спокойно выглядывая из-за округлого живота своим расплавленным золотом в глазах, в котором Занка тонет-тонет-тонет, бесконечно тонет от всей той уверенной нежности, которая утягивает его на самое дно и запирает навсегда.

Не нужно складывать два плюс два, чтобы получить четыре.

— Так сделай.

Гнездо шуршит от движений Энджина и его длинных ног, которые это самое гнездо всё время норовят развалить. Не специально. И Энджин всегда потом возвращает все вещи и подушки на место. Невозможно без последствий просто так развернуться, чтобы провести губами по открытому бедру Занки, и он это знает. Не возмущается. Ему вообще говорить не хочется, пока пальцы медленно доводят его до состояния кипящей лавы изнутри.

Занка призывно разводит бёдра.

Энджин прихватывает бледную кожу осторожным укусом. Ведёт носом. Улыбается, медленно и влюблённо.

— От тебя молоком пахнет.

— Было бы плохо, если бы не пахло.

— Именно.

Занка задыхается.

Энджин хочет, чтобы ему было хорошо, совершенно забывая про тот факт, что ему уже хорошо. Хорошо под с ним, хорошо стоять спина к спине, хорошо быть просто рядом. Хорошо носить его дитя, крохотное пока такое, но уже очень любимое. Хорошо делать вид, что его раздражает музыка Энджина, когда они куда-то едут, хотя он уже давно к ней привык.

Занка прикусывает губу, откидывая голову на подушки. Энджин входит медленно и осторожно, под хлюпанье смазки и с тихим шлепком кожи о кожу. Сдавливает пальцами его бёдра, подтягивая поближе к себе и поднимая над гнездом так, будто он ничего и не весит (а весит Занка ощутимо больше обычного). Держит его раскрытым, трахая медленно и частично на весу, чтобы не развалить гнездо окончательно. Проникая глубже, выбивая с каждым толчком новое мычание и сдавленные вздохи.

И от этого тоже хорошо. До нервного покалывания на кончиках пальцев, сбитого дыхания и тугого узла где-то там, внизу.

Занка, может, и думает иногда слишком много, так уж устроен его мозг, но в такие моменты он не способен и двух слов связать.

Потому что ему хорошо.

Потому что Энджин наклоняется к нему, прихватывая губы в поцелуе. Тягуче медленном, под ритмичные толчки, глубокие и правильные. Его губы сладкие от смазки, которую он самозабвенно глотал, трахая Занку языком также медленно и со вкусом. Буквально. Вылизывал и уничтожал. И Занке должно быть мерзко от собственного вкуса на языке, но он покорно приоткрывает рот, давая скользнуть внутрь. Хватается пальцами за влажную от пота кожу и скользит ногтями вниз, на плечо и спину.

Тоже до приторного медленно.

Это не погоня за оргазмом, это выверенные движения, ритмичные шлепки и осторожные укусы, от которых голова кругом, а кислород будто выжгли, как на старой свалке. Занка задыхается от ощущения заполненности, пока Энджин берёт его ещё, и ещё, и ещё раз. И смотрит так пронзительно, внимательно, прямо сквозь кожу, мышцы и кости, в самое сердце.

Занка дрейфует в послеоргазменной нёге где-то совершенно не здесь.

А Энджин целует его. Горячо, влажно и по всем параметрам правильно.