Яванский вулкан

1

Свобода – умелая навигация между полюсами: трезвости и кутежа, воздержания и распутства, затворничества и общительности. Способность вовремя остановиться и поменять направление. Так считал Эрни, уверенный, что сам себе хозяин. И сегодня он резко «взял на юг», созвав случайных знакомых на домашнюю вечеринку. 

После двух лет скитаний по Дальнему Востоку он ненадолго вернулся домой и нуждался в теплой компании. А приятели – в «халявной посиделке». У Эрни как раз пустовала просторная студия на окраине Гамбурга. Когда-то он мечтал тут рисовать, а теперь только использовал как перевалочный пункт между одиссеями. Как декорации на сцене, легко появлялись и сворачивались вещи. Этой ночью здесь сверкала допотопная цветомузыка, на полу валялись покрывала и подушки, дымил кальян.

Эрни считал себя идеальным хозяином: лояльный ко всем формам курения и любой кухне от лапши до мороженого и пиццы; привыкший сам к спальникам, матрасам и циновкам — позволял отдыхать в его доме, где и как нравится, хоть в ванне; расслабленный и нетребовательный – любил гостей и случайные связи. Путешествия приучили его к эстетике контактов без обязательств.

– Ну же, Эрни! Подойди к ней, чего ты ждешь? Ведь глаз с нее не сводишь, – пихнул его локтем развалившийся на подушках товарищ.

– И она об этом знает, – поддакнул другой, потягиваясь и передавая мундштук кальяна. – Зацени, как двигается, как смотрит... Ну ты копуша! Я тогда сам пойду.

– Погоди же, – спокойно возразил Эрни. – Посмотри. Без цели завладеть, просто — смотри. Она скользит тенью в полутьме, а ты тянешься к ней только взглядом, и даже время поддается и растягивается. Уже чувствуешь внутри электричество? Что это: девушка и ее танец в дыму или сила желания, огоньки ламп или ритм музыки? А может, все вместе в этом мгновении — и лишь в твоей голове?

– Ты точно хватил в своем Тибете дзена, только лишнего. Говорю, действуй, лови момент!

– Carpe diem… Наверное, я просто устал. Рад, что лечу в Мексику уже через неделю. В Германии мне не отогреться. 

– Тогда тебе точно к ней!

– Танцует она и правда, как сама весна...

«А может, это весна танцует в ней? – задумался Эрни. – А девочка — только сосуд, сакральной магии жрица. Ведомая древним женским знанием соблазна... Ее губы — хрупкий красный цветок-однодневка. Что делать с ней? То же, что и раньше — и надеяться на новый результат?»

– Дурачок, ведь я о другом, – вставил приятель.

Но Эрни уже не слушал. Он питал слабость к красивым абстракциям. И живое общение привык заменять потоком мыслей. Затягиваясь кальянным дымом, покорно шел за своей фантазией, распутывая ее клубок и удаляясь все дальше в себя. 

Он знал, что проснется в обед, проводит всех и будет читать день напролет. Напьется кофе. И пойдет гулять в лес, размышляя о мире, в котором был случайным гостем. О блаженстве бесцельного существования в этом раю и аду по выбору. О бессмысленности и пустоте, которую человек ищет, чем заполнить, и все не находит покоя. Об этой девушке, их общей участи под небом. О свободе не преследовать и гордости за контроль над этой жаждой. Окутанный поэзией собственных фантазий, он заснул крепко, как дитя. 

– Эрни! Просыпайся, дружище! – толкали его в плечо. Он проморгался и увидел над собой свисающие патлы приятеля.

– Что такое?

– Там тебя!

Проходя в прихожую, Эрни подумал о родителях, с которыми не виделся уже несколько лет. Его отец скорее отправил бы разведку, чем появился сам: настолько нестриженый сын-оборванец был для отца-бизнесмена разочарованием. Мать же боялась нарваться на один из таких вечеров, как сегодня. Мучаясь за сына, она всюду оправдывалась: «Эрни – творческий мальчик, ищет себя». (В свои двадцать пять в глазах других он был все еще «мальчишкой».) Бессильная повлиять, она с головой ушла в религию и садоводство. Нет, родителей он не ждал: «Так кого же принесло на порог среди ночи?» 

Ответ так шокировал Эрни, что он встал у двери как вкопанный. Протер глаза, думая отогнать сон, но мираж не таял. Лицо девушки в хиджабе было так знакомо. Но какой контраст! В их первую встречу она бегала босоногой. Шаловливая, загорелая и нагая, в соломенной шляпе убирала отцовское поле. Такой он знал ее и такой любил. Но сейчас она не в своей тарелке — с огромным чемоданом, в тяжелых ботинках, зимней куртке и круглых очках, делавших ее серьезные черные глаза по-кошачьи огромными. 

– Эрни, я беременна.

Мягкий голос и тяжелый акцент сделали сообщение комичным. Юноша беспомощно улыбнулся, а потом и вовсе рассмеялся над ситуацией столь невероятной. Ощутил прилив тошноты и едва сдержался, чтобы не сбежать в ванную. Наконец, пересилил себя и пробормотал: 

– Проходи, проходи. Чего же ты в дверях стоишь. Мы тут… – он запнулся. – Сейчас я всех прогоню.

2

– Как же ты тут оказалась? – спросил Эрни, заперев за друзьями. Как ни пытался, он не мог вспомнить имени девушки. Во время их короткого романа звал ее Мера́пи — по имени яванского вулкана, неподалеку от которого она родилась и выросла. Где и встретил ее, знакомясь с чудесами глубинок Индонезии.

– Ты забываешь, ты оставляешь мне адрес, – ее голос звучал удивительно бодро и звонко. – «Пиши письма!» говоришь.

Она скинула верхнюю одежду и, устроившись на полу, рылась в чемодане в поисках сменного белья и умывальных принадлежностей.

– И ты доверилась… Этой бумажке?

«Бедняжка пролетела ко мне полмира. А если бы я дал ей адрес дома Гете, что тогда? Шутка да и только» – поражался Эрни этой смелости и наивности. Дергано и наспех он стал прибирать квартиру, соображая: «Но она всю жизнь провела на рисовых террасах в тропиках. Немецкого не знает, по-английски говорит как придется, и еще… в положении». 

– Я доверилась тебе, – с улыбкой ответила она.

– Но как ты решилась?

– А что мне остается? Родители узнали. Побили. Участок продали. Куртку, чемодан купили. Лети, говорят! Мы закон запрещает аборт. Позор большой.

Эрни не нашелся с ответом и возобновил уборку, давая выход нарастающей тревоге и новому чувству — вины ли, или ответственности. Собрал коробки из-под пиццы и скидал их в угол, открыл окно, чтобы выпустить духоту и ягодный дым кальяна. Прошелся туда-сюда, не смея озвучить единственный волнующий его вопрос: «Что теперь?»

– Ты говоришь, ты художник. Где же твои картины?

– Пока только в планах. В отличие от отцовства. Послушай… Это не для меня. Я и цветок, собаку завести не мог бы. Ведь я живу в буквальном смысле на чемоданах, – он указал в угол на гору неразобранных чемоданов и коробок с книгами. – Вот ты пойдешь в душ, а у меня нет даже чистых полотенец.

– Мой первый в жизни перелет! – воскликнула она вдруг. – Держусь за сиденье, чуть не кричу. Потом попривыкла. Но кормят чем-то... пластик, не настоящее. Это всегда так?

– Какой же я дурак, – очнулся Эрни. – Ты голодна? Прости за бардак, устраивайся как получится. Ванная там. Сбегаю нам за кофе и возьму чего-нибудь на завтрак, уже светает.

Когда юноша вернулся с горячим кофе, омлетом и маффинами — девушка уже спала, как кошка: свернувшись клубочком и утопая в горке пледов и покрывал. Утреннее солнце лужей разлилось у ее ног — словно родительский привет с далекого острова, с надеждой на лучшую участь маленькой изгнанницы. 

Эрни на цыпочках подобрался к ней, присел и стал рассматривать. «Вот она, дикая сила женской души» – любовался он, глядя в ее безмятежное открытое лицо и находя в нем саму природу, занятую регенерацией. «Ме-ра-пи» – беззвучно повторял он. А когда та стала по-детски раскидываться – то ли откликаясь на имя, то ли переживая во сне лавину новых впечатлений, – поправил одеяло, хотел и не смел дотронуться до густых влажных волос, пахнущих травяным шампунем. Такая беззащитная, что горло сдавливали слезы.

«Она могла бы стать моей женой, моей семьей. Разве не могу я подарить ей это? Разве не должен — теперь? Нет. Нет смысла фантазировать о «нас». Нужно найти выход. Сегодня, — пообещал себе он, — я найду денег и достану ей таблетки».

3

– Неужели и ты туда же? – стоя у двери очередного приятеля, сетовал Эрни, униженный отказом в просьбе дать взаймы.

– Дружище, мне реально жаль. Сам понимаешь, сумма большая. У своих-то не спрашивал?

– Видимо, другого варианта не остается. Дай позвонить.

Пока приятель ходил за телефоном, в проеме двери мелькнула та самая танцовщица с вечеринки, и на душе у Эрни стало совсем погано. Все глубже он погружался в тоску и безнадежность, терпеть которую не находил в себе сил.

– Держи, – вернулся приятель. – Выглядишь, конечно, жуть! Все из-за твоей ночной гостьи? Дай угадаю: искушает, небось, умотать вместе на край света? Завидую тебе, свободная душа! Я б на твоем месте тоже искал деньги, побольше и поскорее.

С замиранием дыхания слушая гудки, Эрни отошел на несколько шагов, стыдясь предстоящего разговора. Делиться своей проблемой с приятелями он не собирался. Ситуация выглядела грязной, не про него. Даже свежий и ясный мартовский день казался издевкой. Голые ветки деревьев цеплялись за голубое полотно неба, словно в попытке расцарапать, прорвать эту безмятежность. Где-то вдалеке прогрохотал поезд. «Свободная душа»… От напряжения в висках у юноши стучало. Мир существовал в эту минуту лишь как средство для единственной цели, заданной принудительно.

– Алло, сынок?

– Да. Как ты узнала, что это я?

– Я ведь ждала. Слышала, ты вернулся.

– От кого ты это могла услышать? Ты что, под дверями ходишь? – он было вспылил, но тут же опомнился. – Прости, я на нервах. Мама, мне нужна помощь. Только прошу, без вопросов. Я дам тебе адрес клиники, там ты должна купить таблетки для прерывания беременности. Сам я не могу: мне их точно не продадут и… у меня нет денег.

– Боже мой. А что же я отцу скажу?

– Ему не надо ничего говорить. Сегодня же сдам авиабилеты и верну тебе деньги. Так поможешь? 

– Да как же я… 

– Ты ведь мастер переговоров!

Она молчала в трубку, и тогда он прибавил, уговаривая:

– А помнишь, как выбила для меня четыреста евро ежемесячного пособия? Если бы не они, добирался бы из Тибета на попутках. Бывало, дни черт-те что. И подбросить никто не остановится, стою и дрогну на дороге часами. И вписку на ночь не найду… Тогда куплю себе кофе на заправке, что-нибудь съем. Иду ночевать в хостел и думаю: если бы не мама, не принял бы сейчас горячий душ и на чистых простынях не спал. Толкался бы с бомжами на вокзальной скамейке. 

– Не говори мне такого, пожалей мать! Я же ночами не сплю. Ведь сколько тебя уже не видела. Каждый божий день молюсь.

Теперь молчал Эрни, попав в воронку вины и стараясь держаться на плаву.

– Эрни, мальчик мой. Как же это? Кто эта девушка? Я хочу с ней поговорить.

– Она не местная.

– Ну и что? Мы, женщины, умеем находить общий язык. Ты ведь знаешь, я ничего на свете так не хочу, как внука. И чтобы ты поскорее остепенился. А мы во всем поможем. Отец-то как счастлив будет. А я-то как…

Эрни не отвечал, зная ход разговора наизусть. Но тут она сказала то, отчего он вцепился ногтями в трубку.

– Я не говорила, малыш. Но мы тебя не ждали. До последнего сомневались, оставлять ли. Но ведь тебе тут нравится, сынок?

Стиснув зубы, он процедил:

– Мама. Слушай внимательно, я диктую адрес. Буду ждать тебя там.

Повесив трубку, поспешил отдать ее приятелю и отделаться от него. «И кому еще тут приходится глотать горькую пилюлю?» – съязвил про себя он, задавленный и посрамленный.

4

К вечеру он вернулся домой вымотанный до предела, но с заветным пакетом в руках. И все же не был доволен собой. На душе скребли кошки. Не одной Мерапи, но также и ему предстояло пройти через страшную процедуру. Они должны были вынести это вместе. «Дождусь удобного случая, – решил Эрни, разуваясь в прихожей. – Ведь она совсем еще ребенок». 

А вот и она, выбегает навстречу. Эрни раскрыл объятья, но девушка остановилась на расстоянии, глядя исподлобья. Будто предчувствуя. Затем взяла за руку и потянула «к столу». Здесь ждал сюрприз: Мерапи приготовила тофу на спиральной плитке для кальянных углей.

– Да ты и на острове не пропадешь! – рассмеялся Эрни.

– Не забывай: Мерапи — с острова.

– Ты и на континенте не пропадешь! Где же ты все это раздобыла?

– Мой чемодан. Сате, наси горенг, – презентовала она.

Без дальнейших расспросов Эрни принялся за еду: сате — тофу на шпажках в арахисовом соусе и наси горенг — жареный со специями и овощами рис. Мерапи деловито и по-хозяйски переворачивала на плитке шпажки и макала их в пиалу с соусом, подавая ему. 

Еще вчера юноша и помыслить не мог, что принесет новый день. Он скользнул было в свои мысли, но остановился. Однажды он спешил на поезд и пил что-то на бегу, а станционный смотритель крикнул вслед: «Поспешай медленно!» С тех пор Эрни старался есть и любить каждый раз, как в последний, убирая мысли в сторону. «Здесь и сейчас... Мне так тепло и спокойно». 

– Десерт — твой любимый. Копи лювак! Мы ходить в джунгли и собирать зерно вместе, помнишь?

– Еще бы, – засмеялся Эрни, принимая чашку и вдыхая тяжелый землистый аромат. – Ты учила меня подбирать только правильные какашки, а не какие попало! Никак не могу привыкнуть, – прибавил он, сделав глоток, – к этому вкусу: пробирает озноб и дальше пить невыносимо, но и оторваться нельзя. И горечь эту хочется прочувствовать до последней капли.

– Как жизнь.

«Как в жизни? Надо же. Кажется, мне достался достойный партнер в философском единоборстве. Но разве не должны мы быть с ней на одной стороне?» – сообразил он и вдруг выпалил на одном дыхании, не в силах держать это в себе:

– Мерапи. Я где только ни был, но в жизни не встречал ничего более настоящего. Ты… Тогда ты поразила меня кипящей жизнью. Сейчас – покорила невероятной храбростью. Я и не подозревал, как ты мне важна. Наверное, просто забыл заглянуть в себя. А теперь ты здесь, и я вижу.

Он вытащил из кармана пакет с таблетками и прибавил:

– И у меня есть то, что нам нужно. А после — поехали со мной. Куда угодно. Можем жить и работать на ферме где-нибудь в Италии...

– Кому это — нам? – нахмурилась она, рассматривая содержимое пакета.

– Нам. Культура для нас, а не мы для культуры. Мы избавимся от проблемы, вместе.

– Проблема – что ты делаешь проблемой. Каждый свободен выбирать.

– Точно! И мы сделаем все, чтобы оставаться свободными, так? Ведь ты теперь свободна, как я!

– А ты спросил, чего я хочу? Где моя свобода?

– Чего ты хочешь?

– Начало – тишина. Без давления. Слышать, не говорить.

Серьезно глядя ему в глаза, Мерапи медленно отодвинула таблетки. Поднесла палец к губам. И тут только Эрни осознал свое убеждение: «Свобода – это способность вовремя остановиться и поменять направление». Он поднял таблетки, сжимая их в кулаке. Взял Мерапи за руку и повел в ванную. Приподнял крышку унитаза, бросил и смыл. И вот они – вместе – смотрели, как воронка заглатывает маленький розовый пакетик. 

– Так чего ты хочешь, Мерапи? Скажи.

Она снова приложила палец к губам, теперь уже с улыбкой.

5

– И все-таки не пойму, – с чашкой кофе Эрни наблюдал из окна ночной Гамбург. В далеких домах горели огоньки человеческих судеб. Мерапи сидела тут же на подоконнике, укутанная покрывалами. – Та ли ты, что я знал?

– А знать ли ты? Как меня зовут? А? – и тут же ответила сама. – Не переживай. Нас крестьян родители зовут так: первый — Путу, второй — Кадек, третий — Неман, четвертый — Кетут. Девочка, мальчик — нет разницы. Других имен не дадут. А ты мне дал самое красивое. Мое имя — Мерапи.

– Да, но... Ты сказала, родители отправили тебя сюда… Кхм. За этим.

– Правда, отправили. За этим. А ты спросил, зачем я ехать?

– Не спросил. Зачем ты поехала, Мерапи?

– Я хочу жизнь. Тоже ходить и кликать красивые фото, как ты. Гулять и дружить, и любить, как хочу. И белую рубашку, музыку и наушники. Снег увидеть. Язык учить. Читать много-много истории, исследовать про мир, как ты. Талант искать себе тоже. А ты?

– Я с детства мечтал стать художником, – вздохнул Эрни мечтательно. – Зарабатывать живописью и фотографией себе на хлеб.

– А почему не станешь? Вон же холст. И фотографий куча!

– Все не так просто, душа моя. Я все отыскивал жизнь, которую мог бы изобразить.

– В чемоданах не смотреть? – поддразнила она, хихикнула совсем по-девчачьи и шмыгнула носом.

– Это все климат, – пожаловался Эрни. – Ну, уж я о тебе позабочусь. Завтра первым же делом за какао и шерстяными носками.

– Так ведь сам говоришь, дом твой — пункт, вперевалочку.

– Теперь нет, – возразил он с новой твердостью в голосе. – Я только-только нашел, что искал.