Ящик

Ну да, комната безусловно низковата. Для хозяйки и снохи конечно в самый раз, а малышу так и вообще хоромы. Если дитë хоть чуть-чуть осознаёт, то эти скромные своды тому кажутся сейчас недостижимым грубо сколоченным небом. Это ему сейчас оно — коробка. Кириллов уже быстро свыкся с этим "гробом". Тем более в маленькой коробке казалось думать проще. Мысли будто отскакивают от стен и, пробившись об углы и друг о друга, ударяют в голову с новой силой.

В детстве был большой шкаф с ящиком внутри. Брат конечно вёл себя серьёзно, но иногда играли в прятки. Лëшка несколько раз прятался в этом шкафу и в этом ящике. Совсем ещё тогда маленький, он помещался в ящик целиком если как-то по-особенному подворачивал ноги.

Сначала оказаться в темноте, захлопнув большую вертикальную дверь, а после схорониться, закрыв горизонтальную дверь поменьше.

В этом сундуке было совсем душно и резко пахло деревом, отчего мальчик безбожно пыхтел. Ещё он беспрестанно ëжился и невзначай брыкал ножкой от эмоционального перевозбуждения. Ящик подскакивал, бился о дверь шкапа с резким громким стуком. Мальчик сворачивался тогда ещё сильнее и терпел в сладостном ожидании, когда его найдут. Тогда он выпрыгнет и обнимет брата. Не найдёт что сказать. Да даже "чу" простого не скажет и не скорчит рожу, потому что застесняется, но всё равно будет хорошо.

Однажды его так, свернувшегося калачом в сундуке, нашла мать. Дело в том, что в сундук Алексей иногда начал забираться просто так и чуть ли там не спать.

И один раз действительно уснул в темноте и тесноте этого "гробика", придавшись своим мелким каким-то мыслям.

Мама его чуть ли не за шкрику вытащила словно щенка, спросонья лупающего чëрными, как две большие пиджачные пуговицы, глазками.

"Зачем ты себя хоронишь, дурак? Ты смерти моей что ли хочешь? О Господи!"

Она его поставила на пол, сама упала на колени, плача, и обняла. А Лëша молча обнял её в ответ.

Брат как-то говорил что мама какая-то болезная и слишком впе-чат-ли-тель-на-я (какое длинное слово), поэтому обижаться на неё совсем не надо. Даже если глупости гворит.

"А если задохнулся бы!? Лëша, ну за что ж ты так со мной? Дурачок".

Её потряхивало в алексеево маленькое плечико. Папа учил старшего быть опорой, а старший говорил что-то про опору младшему. Особенно про то что девочек бить нехорошо, и маленьких и больших. Что они существа тонкие и прекрасные, даже если совсем старухи или тонкими не кажутся. И даже если страшные.

"Я не знаю как тебе объяснить, потому что ты ещё совсем тупенький, но красота она... Она как бы вот внутри. У женщин она как бы вот особая и она у них внутри. И вот я считаю, что поднимать руку на них низко. И если она лезет драться, то тоже только защищаться надо".

Так толком и не объяснил почему.

"Ну ты что? Неужели тебе здесь так плохо? Ты себя погубить решил? Не смей, не смей себя хоронить раньше срока. Богу только это знать положено. Ещё и в сундуке этом... Я его выброшу, сломаю! А тебя за уши и в угол. Лëша, сыночек".

Мама раздвинула ему тëмную чëлочку и поцеловала в лоб, капая раскалившимися в красных глазных пазушках, слезами. Крупные, они укатывались куда-то в негустые мальчишеские брови. Они всё же удержали эти слëзы и те не скатились к глазам.

Как ещё совсем неразвитый, но уже заточенный под рационализм разум Алексея удержал его от чувств. Кириллов тогда ещё не осознавал этой борьбы внутри себя, но она шла. Тихо-тихо, не желая губить маленькое не окрепшее мечтательное существо.

Он пока в мире пришелец, а не человек.

Кажется он так и остался пришельцем, пройдя путь в 27 лет. Пришельцем, засаженным в собственное тело, и рвущимся беспрестанно куда-то вверх потоком первородной мысли. Естественно с телом не советуясь. Да даже с самой природой порой не перекидываясь и парой аргументов. Выдавая на её "нет" только беспечное "а я попробую".

Когда-нибудь Природа придёт за ним и перекрутит его как половую тряпку, выдавливая с горячей тëмной кровью все мечты о "крыльях из холста". Но это если он не решится прыгнуть с обрыва в пропасть раньше. А он решится. Он всё равно на этом обрыве абсолютно один, держащий свои холстяные крылья наготове. Только не надо его торопить.

Как пожалуй жаль, что здесь не величественные скалы, на которые единственный смотрит сверху только этот ваш Бог. Надо было ещё тогда решиться...