Японский фашизм, часть 3: «Демократический» милитаризм

1. Послевоенный кризис

Во время войны и первого послевоенного кризиса многие мелкие компании были поглощены крупными: в одни кризисные 1921-1922 гг. было ликвидировано предприятий на 765 млн иен. Количество акционерных обществ (АО) резко увеличилось – теперь они стали господствующей формой капиталистической организации. Только с 1913 по 1919 г. ликвидировалось около 300 банков, в то время как общий банковский капитал увеличился с 390 млн иен до 707 млн иен. Послевоенный кризис длился до 1923 г., и к тому моменту 38% всей суммы банковских активов состояло из облигаций и акций, что прямо говорит о том, как глубоко проникли банковские общества в промышленную сферу [2, С. 42]. То есть война значительно укрепила и без того прочное положение монополий финансового капитала. А мы помним, что фашизм – это террор именно финансового капитала.

Чем был обусловлен послевоенный кризис?

Спрос на военное производство резко упал; на восточные рынки вернулись уходившие на время войны западные конкуренты (Америка, Великобритания и т.д.); колониальные страны за время войны тоже успели развить собственную промышленность и выйти на рынок. С весны 1920 г. акции промышленных компаний начали стремительно падать. Получив огромный барыш с войны, японский бизнес оказался в ситуации, когда внешний рынок значительно сузился, а внутренний, ввиду сильнейшего отставания сельского хозяйства от промышленности, был ограничен в расширении. Вследствие этого, цены взлетели до небес (на промтовары они выросли на 120-313%, на основные сельхоз товары – на 84% [2, C. 43]), население начало нищать. Нельзя забывать и то, что в результате небывалого промышленного роста в период войны значительно увеличился организованный рабочий класс, который, как и крестьянство, совершенно не хотел мириться со своим удручающим положением. Особенно, если мы вспомним «рисовые бунты».

2. «Либеральное десятилетие» - партийцы против национал-патриотов.

Укрепившись в роли новых мировых империалистов и подавив первые очаги народного сопротивления, финансовая олигархия Японии принялась закреплять своё положение. Несмотря на необходимый союз с феодальной знатью, после войны бизнесмены почуяли перспективы, и начали внедрять своих, так сказать, классических представителей – буржуазных демократов. Так началась эпоха «партийных кабинетов», первым из которых стало правительство Хара Такаси, лидера партии Сэйюкай, пришедшего на замену команде Терауци. Впервые во главе правительства встал выборный «прогрессист», пользующейся славой либерала. Пришёл кабинет под лозунгом «укрепления демократических сил в Японии» и действительно ввёл некоторые вольности: ослабил цензуру, разрешил политические дискуссии в печати, собрания и митинги. Однако ни он, ни какое-либо из последующих «партийных» правительств, никогда всерьёз не отходили от политики колониальной экспансии. Вот и в «дебютном» кабинете сам Хара тесно был связан с концерном «Фурукава», а министр финансов Такахаси Корэкиё непосредственно представлял интересы «Ясуды» [3, С. 276].

Правительство пошло на встречу развернувшемуся после войны движению за избирательные права, и снизило имущественный ценз. Это позволило увеличить электорат с 1,5 млн до 2,8 млн человек, но мало на что серьёзно повлияло, поскольку в Японии на тот момент проживало 56 млн человек, и реформа де-факто не дала политических прав даже значительной части городских лавочников, не говоря уж о работягах и деревенской бедноте [3, С. 276-278]. О праве голосовать женщинам речи и вовсе не шло. Тем не менее, тропа «либеральной монархии» начала протаптываться.

Тут надо заметить, что правящий класс этого периода, продолжая напевать старую экспансионистскую песню, всё же имел некоторые разногласия внутри себя по вопросам тактики: часть стремилась действовать по-старому – огнём и пулями в лоб, другая продвигала идею создания «системы международной безопасности на Дальнем Востоке», предпочитая им «мягкую силу» – свободные внешнеэкономические связи, тайные убийства и небольшие военные операции. Так, вдобавок к интервенции в Советскую Россию и терзанию Китая добавились карательные акции в Корее, и в то же время на Вашингтонской конференции Япония согласилась на часть уступок (отказ от ряда китайских территорий, признание англо-американское морского превосходства, отзыв войск из Сибири). Это вызвало негодование ура-патриотов настолько, что 4 ноября 1921 г. Хара был заколот террористом, за то, что «сдал позиции Японии» [3, С. 278]. Здесь мы видим до боли знакомые нарративы – «украденная победа» в Италии, «закабаление иностранцами» в Румынии, «ноябрьские предатели» и «цепи Версаля» в Германии и другие вариации униженного национального чувства по итогам Первой мировой, ставшие визитной карточкой фашистов в политике.

Таким образом, уже тогда параллельно буржуазно-демократическим и социалистическими тенденциям, стали возникать и фашистские. Ещё в 1918 г. в момент прихода к власти Хара в армейских кругах начинает зреть оппозиция не только против бунтующих масс, но и против любых демократических правительств. Нечего, мол, сюсюкаться с этим беснующимся стадом, нечего обслуживать интересы бессовестных торгашей, расшатывающих императорский трон! Естественно, как у всех таких «патриотов» это всегда и бывает – против одних «беспринципных торгашей» они яро выступали (то были антинациональные, предательские богачи, надо понимать), а к другим монополистам шли на содержание (эти же, напротив были своими, патриотичными, национальными). Так, самые реакционные круги военщины кинулись укреплять свои связи с монополиями столь же рьяно, сколь и с дворянством [6, С. 111].

После гибели Хара и «Великого землетрясения Канто» – землетрясения 1 сентября 1923 г. в индустриальном районе Токио, унёсшее более 100 тыс. жизней и уничтожившего около 70% промышленных предприятий, с последствиями которого правительство не смогло адекватно справиться – пришел кабинет генерала Като Томасобуро [5, С. 186]. После его смерти – кабинет адмирала Ямамото Гоннохёэ (Гомбэя). В 1923 г. анархист Намба Дайсукэ выстрелил в принца-регента Хирохито, в результате чего и этот кабинет был вынужден уйти в отставку. В 1924 г. «партийцам» удаётся взять реванш на выборах – побеждает коалиция «партий-защитниц конституции» (Сэйюкай, Кэнсэйкай, Какусин курабу), и правительственный кабинет теперь возглавляет Като Такааки – глава Кэнсэйкай и зять барона Ивасаки – главы дзайбацу «Мицубиси». Министром иностранных дел стал другой зять того же Ивасаки – Сидэхара Кидзюро. В народе этот кабинет даже прозвали «кабинет Мицубиси» [3, С. 279]. Что может более откровенно говорить о буржуазной демократии?

Кабинет Като в 1925 г. провёл новую избирательную реформу – снова с ограничениями, снова о женщинах не шло речи, и тем не менее, количество электората увеличилось с 3,2 млн уже до 12,5 млн чел. Параллельно с этим – в русле двойственности «либеральной» политики – правительство провело закон с говорящим названием «об опасных мыслях», предусматривавший до 10 лет каторжных работ за всякое серьёзное выражение антигосударственных идей. Затрагивал закон и политические акции, связанные с посягательством на частную собственность. И если первый отсрочили до выборов 1928 г., то второй вступил в силу незамедлительно [3, С. 279-280].

После смерти Като во главе партии Кэнсейкай и правительства встаёт Вакацуки Рэйдзиро. Казалось бы, только всё начало налаживаться у партийных господ – и вот капитализм снова принёс кризис, на этот раз финансовый: в 1927 г. началось повальное банкротство банков, самым громким событием которого в Японии стало разорение «Судзуки». Событие громким стало потому, что судзукивские векселя держал полуправительственный Формозский банк. После упомянутого землетрясения Банк Японии по правительственной директиве должен был предоставлять кредиты фирмам для восстановительных работ, на основании чего векселя «Судзуки» были переданы Формозским банком прямо в руки Банка Японии. Во время кризиса 1927 г. госбанк потребовал их оплаты, и выявил, что кредит-то незаконно был предоставлен – «Судзуки» не имела отношения к этим работам. Ну и возникли у Формозского банка проблемы, которые могли обернуться его крахом. Для решения ситуации правительство предложило Банку Японии выпустить экстраординарный заём с государственной гарантией на 200 млн иен, чтобы Формозский банк спасти. Императорский указ должен был быть одобрен тайным советом. Вот тут интересное началось: многие члены этого совета уже давненько зуб точили на «излишне либеральный» курс правительства, по понятным причинам, мечтая побыстрее его заменить на более жесткое и лояльное себе! Проект отклоняют, в итоге правительство Вакацуки уходит в отставку [3, С. 280]. Это было последнее хоть сколько-то реально «либеральное» правительство в межвоенной Японии. Расстроившись от такой подставы, кэнсейкайцы идут на объединение с помещичьей группой Сейхюхонто, образовав новую партию Минсейто.

3. Миролюбивый генерал из партии демократов

Псевдолиберализм нырнул в омут кризиса и вынырнул из него псевдолиберализмом фашизирующимся. Так, во главе партии Сэйюкай (той самой партии Сэйюкай, которая в 1918 г. пришла к власти как для «укрепления демократических сил в Японии») оказался генерал Танака Гиити, чей кабинет и получил власть после Вакацуки.

Глава либерально-демократической партии отличался отменным либерализмом и демократизмом. Он неотступно следовал по пути отстаивания прав и свобод, и потому был убеждён в необходимости усиления их отстаивания на колониальных территориях: в 1928 г. в Китае прошла «экспедицию» японской армии на Шандуньский полуостров. За год до этого генерал-вольнодумец положил на стол императора Хирохито план по завоеванию Японией мирового господства с целью расширения «жизненного пространства». В историографии план получил название «меморандума Танаки», и подразумевал такие либерально-демократические шаги, как захват советского Дальнего Востока, полное и окончательное подчинение Китая и – не столь же резко, но в будущем –– «сокрушение» США [3, С. 281]. Случилось так, что демократические вожделения свободолюбивого генерала стали достоянием общественности. Неистребимая принципиальность партии Сэйюкай и лично Танаки вызвала была волну возмущения как внутри, так и за пределами страны.

В тот период произошли два знаменательных события – в конце 1926 г. на престол взошел уже упомянутый император Хирохито, а в 1928 г. прошли первые всеобщие выборы, на которых участвовали в том числе левые. Левые на тот момент были ещё практически единственной политической силой, против которой применяли серьёзные репрессии (как и следует любому истинно либеральному правительству): аресты, высылка агитаторов, разгон митингов. В особенности это коснулось Рабоче-крестьянской партии (Нихон Роното), имевшей связи с восстановленной Коммунистической партией Японии (КПЯ). Тем не менее, к участию в выборах левые допускались, и получили по итогам голосования около полумиллиона голосов, что равнялось 7 местам в парламенте, в то время как крупнейшие игроки – Сэйюкай и Минсейто – получили 219 и 217 мест соответственно [3, С. 282]. В 1928 г. император Хирохито вносит изменения в пресловутый «закон об опасных мыслях и общественном спокойствии» – 10 лет тюрьмы и каторги заменились смертной казнью. Депутат Рабоче-крестьянской партии выступил в парламенте с протестом, и на следующий день был убит неизвестным, что было, конечно же, простым «совпадением». Параллельно социалистические силы всё громче заявляли о себе, не ограничиваясь государственными институтами: развернулась борьба за продвижение законов по рабоче-крестьянскому вопросу и против интервенции в Китай, активную деятельность развернула КПЯ, вновь поднимало голову забастовочное движение.

Естественно, либеральный генерал во главе либеральной партии не мог терпеть такого наглого попрания демократических принципов – тем более во время священной цивилизаторской миссии в Китае! – и принял решение о незамедлительной «чистке тыла». Так прошла полицейская операция под названием «Буря 15 марта». На заре этого дня «буря» пронеслась над тремя крупнейшими городами (в Токио, Киото, Осаке) – начались рейды, повальные аресты и погромы. Официально объявляясь актом борьбы исключительно с Коммунистической партией, «стихия» на своём пути сметала всех: помимо 1600 членов КПЯ, было арестовано множество представителей других политических объединений, профсоюзных активистов, забастовщиков и т.д. [3, С. 283]. Тут впервые после войны даже буржуазные оппозиционеры стали догадываться, что опасность грозит уже не только левым. «Бурю 15 марта» по всем признакам можно характеризовать первым серьёзным актом государственного японского фашизма. Но единичным, и до его полного торжества оголтелой реакции дело пока не доходило.

Обстоятельство, при котором свободолюбивый генерал Танака со своим правительством вынужден был уйти в отставку, заслуживают места в хрестоматии исторической иронии.

В конце августа 1928 г. Япония присоединилась к пакту Бриана-Келлога, согласно которому стороны обязались отказаться от применения военной силы при разрешении международных споров. Делегаты официально подписывали документ «именем своих народов», и сама эта формулировка использовалась конкурентами Сэйюкай, как обвинение Танака в том, что договор-то, дескать, противен букве японского закона, ибо, согласно конституции, право подписывать такие бумаги есть только у Императора! В результате этой оказии вышло так, что ультрареакционный генерал, по сути, откровенный фашист, ушёл с поста по причине того, что его сочли излишним пацифистом и либералом.

4. Частные монополии или государство – кто в Японии главней?

20-е годы отметились усилением мощи дзайбацу по всем фронтам. Если во время ПМВ их могущество базировалось в основном на промышленной сфере, то в 20-е они активизировались в финансах и торговле. От типичных монополий в других странах эти концерны, помимо масштаба сосредоточенной в одной кампании финансовых мощностей, отличались ещё и тем, что охватывали чрезвычайно широкие отраслевые сферы: горнодобывающая промышленность, металлургия, электричество, машиностроение, ткацкое, бумажное, цементное, стекольное производство, судоходство и судостроение, банковское, кредитное и торговое дело и страхование. К концу 1920-х они держали около 30% всего финансового капитала Японии [3, С. 296]. Рост частного капитала привел к относительному снижению «чисто» государственного участия – если в довоенные годы оно составляло 50%, то теперь значительно меньше. Тем не менее, доля оставалась весомой: государственные монополии управляли производством соли, табака, камфары; держали большую часть железных дорог и военных судов; крупнейший металлургический комбинат «Явата» по-прежнему оставался в крепких руках императорской власти.

Но что такое «чисто государственные» и «чисто частные» компании в эпоху империализма? Условности, и не более, как это убедительно показал В. И. Ленин в «Империализме, как высшей стадии капитализма». Слишком много всевозможных сетей и переплетений в империализме. Слишком он грязен, чтобы хоть что-то в нём оставалось чистым. Вот и здесь, наряду с непосредственным обладанием собственности, «либерально-монархическое» государство активно вмешивалось в «свободную» рыночную экономику. Посредством специально для того созданных банков (в первую очередь Промышленного банка Японии) средства направлялись в стратегически-важные отрасли, а в те годы это был не только тяжпром самой Японии, но и предприятия колоний, главным из которых была Южно-Маньчжурская железнодорожная компания. Широко использовалась система субсидирования, особое внимание здесь уделялось морскому делу, тем же железным дорогам, некоторым химическим производствам и сельскому хозяйству, серьёзно вкладывались в ирригационные системы и оказание помощи арендаторам земель.

Так кто же был главным – государство или частные концерны, если оба друг друга подкупали? А вместе и были, в том и суть. Рука мыла руку: государственные монополии и монополистическое государство – две стороны империалистической монеты. Когда тяжело государству – спасают частники, когда частникам нужна помощь – государство тут как тут. В политике это выражалось уже упомянутыми «кабинетами Мицубиси», а в период фашизма достигнет наиболее откровенных форм. Мы уже писали подробно в предыдущей части статьи о том, что японский капитализм впитал это империалистическое свойство с молоком мэйдзийской матери. Так, в 1925 г. проводится важнейший закон о гильдиях экспортёров и промышленников, предусматривавший создание таких объединений в экспортных производствах и дарующий им право контроля за качеством продукции.

5. Мировой экономический кризис 1929-1933 гг.

Тем временем американский биржевой крах 1929 г. запустил мировой экономический кризис, продлившийся до 1933 г. На Японии он сказался с особенной силой – японский капитализм на тот момент находился в сильной зависимости от внешних рынков (доля одних только США в общем объёме экспорта и импорта в 1928 г. составляла 41,8% и 30,9% соответственно), вследствие чего падение цен и резкое сокращение японского экспорта подействовали на экономику страны катастрофически [3, С. 321]. В 1930-1931 гг. кризис в городах достиг особенной остроты: обанкротилось более 10 тыс. средних и мелких предприятий, общее число безработных достигло 3 млн. К этому добавился мощнейший аграрный кризис – цены на рис и шёлк упали на 50% и 70% соответственно, доходы крестьянских хозяйств сократились более, чем вдвое [5, С. 196; 3, С. 321-322]. Ситуация становилась патовой.

Новые классовые битвы не заставили себя ждать – 1930-1931 гг. стали рекордными по числу трудовых и арендных конфликтов (за один 1931 г. только последних зафиксировано 2689, а в сентябре того же года 500 крестьян организовали нападение на полицейский участок и отбили арестованных активистов, защищавших их права). Самыми активными забастовщиками выступили ткачи, металлисты и прядильщики. Наиболее крупные выступления тех лет – двухмесячная забастовка компании «Канэгафути», где на 36 фабриках в 18 префектурах бастовали около 40 тыс. работниц; забастовка 13 тыс. столичных трамвайщиков в 1930 г. и повторная в 1932 г.; стачка с полицией на заводе в Осаке «Сумимото» [3, С. 323 – 324]. Политические требования выдвигались параллельно экономическим, произошёл бум антимилитаристских настроений.

Имперско-буржуазный блок стал ощущать нешуточную угрозу. В 1931 г. власть решила устроить показательный процесс над «виновниками» ситуации – КПЯ (кто же ещё может быть виноват во всех национальных катастрофах?) Судилище сопровождалось арестами тысяч антивоенных активистов и сочувствующих.

Помимо пролетариев, кризис сильно сказался и на мелкой буржуазии, оказавшейся неспособной выдержать конкуренцию с концернами и начавшей разоряться. В среде лавочников начало расти недовольство «старыми» дзайбацу («Мицуи», «Мицубиси», «Ясуда», «Сумимото») и наиболее открытыми выразителями их интересов в политике – партиями Сэйюкай и Минсейто. Буржуазная демократия так же вступила в полосу нестабильности.

На внешнеполитической арене кризис так же привел к обострению империалистических противоречий Востока и Запада, что вылилось в торговую войну: Япония была обвинена в демпинговой политике, а на её товары обрушился целый комплекс протекционистских мер. Японские капиталисты стали искать выход из положения. Поняв, что простыми ответными санкциями ввиду сильной зависимости от сырья горю не поможешь, решили, что надо сделать, насколько это возможно, замкнутый в самом себе и своих азиатских сферах влияния империалистический капитализм. Так появилась т.н. концепция «восточноазиатской сферы совместного процветания», которой Япония следовала вплоть до окончания Второй мировой войны. Нетрудно догадаться, что основой «процветания» было ужесточение и без того зверской колониальной политики.

Уже по срокам проведения этой политики можно понять, что как отразилось это последнее слово японской экономической науки на внутриполитическом курсе страны. В тот момент был взят осознанный курс на фашизацию. Японские господа не могли сказать людям, что «патриотический» поворот обусловлен кидаловом оных на рынке дорогими западными партнёрами в условиях кризиса. Ну и придумали финансово-монархические группы самую обыкновенную сказку: богоизбранный японский народ неблагодарные западные демоны (не столь ужасные, сколь советские, но тем не менее) по причине своего гнусного менталитета решили со всех сторон задавить. Не будем же это терпеть.

Именно в этих условиях с Японией произошло то, что в те же годы случилось и с Румынией – стала сбываться мечта русских белогвардейцев. Начал оформляться оригинальный в своём роде фашизм «имперско-народного» типа. С монархией, военщиной, культом скреп и яростным недовольством всеми несогласными.

Источники:

1. Мамытов У. Э. Японское экономическое чудо. - «Издательские решения», 2024

2. Военно-фашистское движение в Японии, М.: Партиздат, 1933

3. История Японии. Т.II 1868 – 1998. М., Институт востоковедения РАН. — 703 С.

4. Советская историческая энциклопедия. — М.: Советская энциклопедия. Под ред. Е. М. Жукова. 1973—1982. Т. 12 – Репарации – Славяне

5. Е. Жуков История Японии. Краткий очерк. - МОСКВА: Государственное социально-экономическое издательство, 1939

6. Японский милитаризм (военно-историческое исследование).

Под ред. и со вступительной статьей академика Е. М. Жукова АН СССР, Институт военной истории Министерства Обороны СССР, Изд. «НАУКА», Главная редакция восточной литературы, М., 1972

7. Латышев И. Внутренняя политика японского империализма накануне войны на Тихом океане, 1955

8. Япония в эпоху великих трансформаций / Под редакцией профессора Д.В.Стрельцова. — Москва: АИРО-ХХI, 2020. — 320 с. — Текст: непосредственный.

9. У. Хаяма Рабочее движение в Японии. – Соцэкгиз