Янис— двойной агент.
АКФанфик к вселенной М.А. Ланцова «Византия 2.0»
Усадьба Арсенио Диедо, Константинополь. 1449 год.
Воздух в усадьбе был густым, сладким и неподвижным, как в церкви во время праздничной службы. После пыльной жары рынка и темноты обветшалого императорского дворца это место оглушало роскошью. Прохладный мрамор полов под босыми ногами Яниса казался живым — он впитывал дневной зной и отдавал призрачную, бархатистую прохладу. Под сводами, украшенными фресками с нимфами и сатирами, струился томный запах сандала и ладана, смешанный с тончайшей пылью дорогих ковров, привезённых, должно быть, из самого Багдада. Свет, проникавший сквозь цветные витражи окон, был рассеянным и золотистым, лишая предметы резких очертаний, превращая всё в дорогую, бесшумную иллюзию.
Стражник грубо подтолкнул Яниса в небольшой дворик — внутренний садик. Здесь, в центре, под сенью старой, причудливо стриженой оливы, бил крошечный фонтанчик. Его тихое журчание было единственным звуком, нарушавшим мертвенную тишину.
Арсенио Диедо, неспешный и невозмутимый, уже сидел за столиком из тёмного, почти чёрного кипариса. Перед ним стоял кубок из венецианского стекла — тонкий и хрупкий, наполненный густым рубиновым вином. Он даже не взглянул на вошедших, целиком поглощённый созерцанием игры света в гранях бокала. Его тёмно-бордовый кафтан, расшитый золотой нитью по вороту и манжетам, казался частью этого убранства.
— Выкладывай, парень, свой план, — сказал Арсенио наконец, сделав маленький глоток. Голос был тихим, ровным, без угрозы. Именно это и пугало больше всего.
Янис почувствовал, как у него пересыхает в горле. Страх сковал живот ледяным комом. Но именно этот страх и стал его оружием. Он заставил свои губы растянуться в наглую, вызывающую ухмылку. Действуя на чистом, отчаянном рефлексе, он присел на край противоположной каменной скамьи, словно был здесь желанным гостем, а не пойманным вором. Его рука, чуть дрожа, потянулась к серебряному блюду с миндалём в сахаре и сушёными финиками. Он взял один, бросил в рот и начал жевать с преувеличенным удовольствием.
Арсенио аж подёрнулся — лёгкое движение бровей, мгновенное замирание кубка на полпути ко рту. Его пальцы чуть сильнее сжали тонкую ножку. Но он промолчал. Его лицо осталось маской холодной учтивости.
— Синьор Арсенио, — начал Янис, с трудом проглатывая сладкую мякоть, — я... кхм... работаю на Скиаса. Старого торговца. Он поставляет ткань во дворец, для слуг. — Он набрал в лёгкие воздух, пытаясь унять дрожь в голосе. — Мммф... носим ткани туда, и я... ммф... — Он снова заговорил с набитым ртом, нарочито грубо, играя роль глуповатого наглеца, которого случай занёс слишком высоко. И рассказал, как проникнет во дворец и украдёт кулон.
Арсенио сделал характерный, резкий жест — ударил себя ладонью по лбу, затем медленно провёл рукой по лицу, от лба к подбородку. В его глазах мелькнуло откровенное отвращение, смешанное с усталой иронией. Ему, дипломату и потомку патрициев, придётся доверить тонкую операцию этому... этому оборванцу. Но в его расчётах не было места сентиментам. Риск велик, но награда — безмерна.
— Поговорим о цене, — вдруг заявил Янис, вытирая липкие пальцы о свою поношенную, пропахшую потом и пылью тунику. Затем, не дожидаясь разрешения, он потянулся к графину и налил себе вина в простую глиняную чашу, стоявшую рядом. Его движения были развязными, но сквозь развязность проглядывала нервная поспешность.
Арсенио поморщился, будто увидел, как свинья топчется по шелковому покрывалу. Он наблюдал, как парень залпом глотает дорогое вино, непривычно крепкое и терпкое.
— Пять дукатов, — спокойно, без интонации произнёс венецианец.
Янис поперхнулся по-настоящему. Вино обожгло горло, он закашлялся, и слёзы брызнули из глаз. Но кашель придал его голосу нужную хриплую горячность.
— Господин Арсенио, это несерьёзно! — Он вытер рот тыльной стороной ладони. — Я... я видел кулон! Он весит грамм триста! Если я его по весу сдам Исааку, иудею с рыночной площади, получу сто монет!.. Кхм... кхм! — Он снова закашлялся, на этот раз от собственной наглости.
— А ну, быстро встал! — голос Арсенио зазвенел, как сталь. Он ударил ладонью по столу. Зазвенела посуда.
Стражник, стоявший за спиной Яниса, резко дёрнул его за тунику. Послышался треск ткани на плече. Янис едва удержал равновесие, упершись руками в край стола. Его наглая маска на миг сползла, обнажив испуг.
Арсенио медленно поднялся. Он подошёл вплотную. Его глаза впились в Яниса.
— Щенок, — прошипел он, и его дыхание, пахнущее вином и мятой, обожгло лицо парня. — Пятьдесят дукатов. Я дам тебе пятьдесят. И это не плата. Это милость. Понял?
— Вы... вы очень щедры, синьор Арсенио! — залопотал Янис, глядя куда-то в сторону, на мозаику с дельфинами у фонтана. Его голос срывался.
— И не вздумай меня надурить, малой, — продолжал Арсенио, не отступая ни на дюйм, — иначе смерть тебе покажется подарком судьбы. Тебе ясно?
— Ясно, ясно!
— Господин Арсенио, только это... чтобы выкрасть... — начал он и намеренно запнулся, опустив глаза, изображая смущение.
— Что ещё? — нетерпеливо, сквозь зубы спросил Арсенио, возвращаясь на своё место.
Янис поднял голову. В его глазах снова вспыхнул дерзкий огонёк. Он задрал одну босую ногу, поставив её на край скамьи, и характерно пошевелил грязными пальцами.
— Мне нужна обувь. В замке... то есть во дворце... полно мраморной крошки и щебня. Босому не пройти тихо.
Он опустил ногу и добавил, словно второстепенную деталь:
— И бурдюк доброго вина. Не этого, — он кивнул на графин, — покрепче. Чтобы подпоить стражника.
Арсенио замер. Затем медленно перекрестился и, поднеся пальцы к губам, тихо, с бесконечной усталостью произнёс:
— О, Пресвятая Дева Мария, дай мне терпения...
Он вздохнул, и этот вздох был красноречивее любой тирады.
— Хорошо. Дайте ему пару старой, но целой обуви. И бурдюк вина из погреба — того, что для гребцов. До вечера пусть побудет в комнате для слуг. Не выпускать из усадьбы ни на шаг. И проверьте его байку про Скиаса. Если она окажется правдой... дадим ему шанс.
— Спасибо, синьор! Спасибо! Я вас не подведу! — затараторил Янис, кланяясь, уже отыгрывая роль подобострастного проходимца, которому дали шанс.
***
Атмосфера в тенистом дворике усадьбы была дурманящей от аромата цветущего жасмина и нагретого солнцем камня. Янис, переодетый в добротную, но простую одежду слуг — холщовую рубаху и штаны из плотного полотна, — чувствовал себя неловко. Ткань была грубоватой, но чистой, без привычных дыр и въевшейся грязи. Главным же мучением была обувь — кожаные башмаки на твёрдой подошве, взятые из запасов для слуг. Они непривычно сдавливали его всегда босые, свободные ступни, натирали пятки, но он отчаянно терпел, стараясь не хромать.
Навстречу ему из дверей кухни, источавших запах жареного мяса, чеснока и корицы, вышла девушка с большой плетёной корзиной, нагруженной серебряными кубками, свежим хлебом и блюдом с маринованными оливками. Она была молодой, с румяными щеками и тёмными волосами, заплетёнными в тугую косу и выбивавшимися из-под простого чепца.
— Меня Янис зовут, я работаю на синьора Арсенио, — сказал парень, блокируя ей путь и озаряя лицо своей самой ослепительной, бесстыжей улыбкой, которая не раз выручала его и на рынке, и в порту.
Девушка слегка смутилась, прижала корзину к груди.
— А меня Зоя.
— А что ты делаешь? — продолжил он, не отступая. Его глаза весело поблескивали.
— Несу снедь, накрывать на стол. Скоро хозяину придет какая-то важная шишка, турецкая, — прошептала она, оглядываясь, как бы боясь, что её услышат сами стены.
— Давай, помогу! — не дав ей опомниться, Янис с привычной для карманника ловкостью и нахальной грацией выхватил тяжёлую корзину у неё из рук и взвалил себе на плечо. — Веди!
Зоя, удивлённая, но не сопротивляясь, кивнула и пошла вперёд по вымощенной гладким камнем дорожке. Янис сделал вид, что поправляет ношу, и намеренно чуть отстал, дав себе возможность без помех полюбоваться её силуэтом. Девушка двигалась плавно, и сквозь простую серую одежду угадывались округлые, мягкие формы — покатые плечи, тонкая талия. В голове тут же всплыл образ Катерины, и он с лёгким уколом вины отогнал его. «Дело, Янис, дело сначала», — мысленно прошипел он сам себе, но глаза его продолжали с интересом следить за Зоей.
— А что за турок? — спросил он, догоняя её, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как простая болтовня. — Вроде венецианцы не особо дружат с турками?
— А мне почем знать? — пожала плечами Зоя, поворачивая за угол, где открывался вид на крытую галерею. — Я только слышала, на кухне болтали, что это с кораблями что-то связано. Очень важный.
— Ясно, — кивнул Янис, занося эту крупицу в копилку. — А что ты делаешь вечером?
— Я занята. Тоже работать буду... Гостям подавать, — ответила она, уже у порога низкой двери в столовую.
— Эх, жаль... Но может, увидимся как-нибудь? — Он снова одарил её лучезарной улыбкой, наклоняя голову набок.
Зоя на мгновение встретилась с ним глазами, и на её губах дрогнула лёгкая, смущённая улыбка.
— Может быть.
Сдав корзину на кухне, Янис вытер пот со лба. Благодаря своей природной, животной наглости и умению втираться в доверие, он уже к полудню стал «своим» среди прислуги — подшучивал с поварятами, вызвался помочь дворецкому, флиртовал с прачками. Он работал на образ — беззаботного, глазастого и рукастого парня, которого взяли на побегушки.
***
После обеда он напросился помочь старому садовнику Ставросу. Тот, сухопарый, с лицом, похожим на кору старой оливы, кряхтел, обрезая разросшиеся кусты мирта и лавра у южной стены. Янис с энтузиазмом принялся носить связки веток на свалку в дальний, затенённый угол двора, где всё хозяйственное уродство усадьбы — битая черепица, старые бочки, кучи щебня — было скрыто от глаз.
— Янис, иди вот по этой тропе, — проскрипел Ставрос, указывая узкой, утоптанной дорожкой, огибавшей основной сад. — И не сворачивай с неё. Чтобы не попасть на глаза синьору или его гостям. У них там свои разговоры.
— Хорошо, Ставрос, — охотно откликнулся парень, взваливая очередную охапку душистых, колючих веток.
Чуть скрывшись за поворотом, в тени высокой кипарисовой живой изгороди, Янис замер. Он быстро сбросил большую часть веток в придорожные кусты, оставив себе лишь небольшой, неприметный пучок для прикрытия. Сердце заколотилось гулко и знакомо — так же, как перед рискованной кражей. Вдохнув поглубже, он, пригибаясь и ступая бесшумно, как кот, несмотря на ненавистную обувь, начал прокрадываться в сторону, откуда доносилось негромкое, мерное журчание воды.
Через минуту он замер за толстым стволом плакучей ивы, чьи ветви, как зелёный занавес, скрывали небольшой фонтан в виде дельфина. На каменной скамье у воды сидели двое. Арсенио Диедо, как всегда, невозмутимый, и его гость — турок в роскошном зелёном кафтане, расшитом золотыми нитями, с тюрбаном из тончайшего белого шёлка. У него было холодное, скуластое лицо и внимательные, быстрые глаза.
Из-за назойливого журчания фонтана Янис ловил лишь обрывки фраз. Он прильнул к шершавой коре, затаив дыхание, напряг слух до боли.
— ...зачем султану корабельный мастер? — донёсся чёткий вопрос Арсенио.
Турок что-то ответил, но слова потонули в плеске воды. Янис стиснул зубы от досады.
Затем голос турка, чуть громче, прорвался сквозь шум:
— ...ты деньги передал настоятелю Хиландара?
— Да. Как и договаривались, — последовал спокойный ответ венецианца.
— А как император? С ним можно работать? Или всё такой же упёртый солдафон?
Арсенио сделал паузу, отпил из кубка. Его голос прозвучал задумчиво, почти для себя:
— Император... странный. Он затеял какую-то игру. И он... изменился. Стал другим.
— Да, до нас доходили слухи, — кивнул турок.
— Ты выяснил, зачем Джованни это украшение со львом? — спросил, возвращаясь к делу, венецианец.
— Оказалось, история довольно забавная. Существует легенда, будто это ключ. Среди служителей Святого Престола издревле существовал орден, который годами копил разного рода компромат на влиятельные семьи по всему миру, а компромат тот хранился в специальных архивах, раскиданных по разным городам.
И вот один из таких архивов в своё время был в Константинополе, но при беспорядках, связанных со свержением Андроника I Комнина, было совершено нападение на отделение. И компромат был захвачен и спрятан Ангелами.
— Откуда вам это известно?
— Да сам Алексей Третий и поведал. Он же после всего бежал и в 1210 году нашёл убежище при дворе султана. Записи в архивах остались, разыскать было несложно.
— Выходит, Джованни не так прост. Тайный орден, говоришь... — задумчиво протянул Арсенио. — А что за компромат?
— А это, друг мой, ещё интереснее, — собеседник сделал паузу. — Там неопровержимые доказательства... чего-то скверного, за которым венецианские дожи охотятся уже много лет, — припечатал турок.
Арсенио аж присвистнул и ненадолго задумался.
— Зачем же они ко мне обратились? Я же венецианец? — задал вопрос Арсенио.
— Этот орден, насколько я понимаю, в 1300-х годах был низвергнут официально.
— А неофициально?
— Неофициально они продолжили существовать, только не так открыто, как раньше. А к тебе обратились потому, что ты главный делец по ценностям в Константинополе. У них выбора просто не было.
— А почему не напрямую к императору?
— Видимо, есть причины, — пожал плечами турок.
— Завтра ты отплываешь в Александрию, и Джованни отправится с тобой? — спросил Арсенио.
— Да.
— Выясни всё, что он знает про тайник, и зачем ему Александрия нужна, что он даже соглашается плыть с вами, — Арсенио протянул увесистый мешок.
— А если с ним что-то случится во время выяснения сведений? — спросил хищно турок.
— Это не мои проблемы. Он сам решил связаться с мусульманами, — ответил венецианец.
Янис простоял ещё несколько минут, ловя обрывки фраз. В ушах гудело от напряжения — надо было срочно придумать, как донести информацию до Константина.
Он так же осторожно, крадучись, вернулся к брошенным веткам, собрал их и, приняв вид уставшего работника, побрёл по тропе к свалке.
Когда он вернулся, Ставрос приостановил работу и посмотрел на него пристальным, колючим взглядом.
— Ты заблудился? — спросил старик сухо. — Где ты был?
Янис не смутился ни на секунду. Он вздохнул, на его лицо наползла уморительная, виноватая ухмылка.
— Да Зою встретил, ту самую, со столовой... Извини, Ставрос, не смог пройти мимо, — сказал он, всем видом изображая повесу, пойманного на шалости.
Старик смотрел на него ещё мгновение, а потом его суровые, изборождённые морщинами губы дрогнули и растянулись в понимающую, одобрительную улыбку. Он даже подмигнул одним прищуренным глазом.
— А, ну... Ясно дело. Иди, иди, работа не ждёт. Только тише там, смотри.
В комнате для слуг, куда Яниса поместили, пахло затхлой соломой матраса. Он лежал, уставившись в потолок с тёмными балками, и мысленно прокручивал услышанные обрывки разговора, когда дверь скрипнула.
В проёме стоял один из стражников, тот самый, со шрамом. Его лицо в свете коптящей масляной лампадки казалось вырубленным из жёлтого камня.
— Хозяин ждёт. Иди.
Сердце Яниса на мгновение упало в пятки. Проверили. Сейчас либо поручат дело, либо убьют. Он встал, поправил свою новую рубаху, ощущая, как холодный ночной воздух из коридора обнимает его кожу.
Арсенио Диедо ждал его в своём кабинете. Комната, днём казавшаяся торжественной, ночью выглядела иначе. Массивные тени от резных шкафов и столов тянулись к потолку, а свет от нескольких серебряных канделябров с восковыми свечами выхватывал лишь островки тёплого золота: переплёт книги на столе, грань хрустального графина.
Венецианец был одет в простой, но дорогой тёмно-синий халат из верблюжьей шерсти. Он казался усталым. Его взгляд, лишённый дневной напускной холодности, был оценивающим и устало-внимательным.
— Ты не врал, малец, — начал Арсенио, не предлагая сесть. Его голос звучал тихо, в такт потрескиванию свечей. — Ты и правда помогал этому старому греку Скиасу. Носил тюки.
Янис просто кивнул, не в силах выдавить из себя слово. Горло сжалось.
— Я даю тебе две недели, — продолжил Арсенио, отложив шкатулку и скрестив пальцы на столе. Свет играл на тяжёлом серебряном кольце с тёмным сапфиром на его руке. — Принеси мне этот кулон.
В голове у Яниса пронеслось: «Именно этого и ждал император. Он знал, что они проверят и дадут задание». И тут, откуда-то из глубин памяти, всплыла фраза, которую он когда-то, в детстве, вызубрил от заезжего монаха-латинянина, пытавшегося обращать в свою веру портовых оборванцев. Он вложил в свой голос всю возможную твёрдость и, глядя Арсенио прямо в глаза, чётко и безупречно, без малейшего греческого акцента, произнёс:
— Fiet, domine (Будет сделано, господин).
Надменное, спокойное лицо Арсенио дрогнуло. Лёгкое, едва заметное движение бровей. В его холодных, как лёд, глазах на миг промелькнул неподдельный интерес, даже уважение. Он медленно перевёл взгляд с лица парня на его рабочие, уже не такие чистые руки, и снова обратно.
«Интересно, — подумал он, разглядывая Яниса, как неожиданно сложную резную безделушку. — Может, не убивать его сразу после дела? Может, этот щенок с лисьими повадками и знанием латыни ещё пригодится?»
— Ступай, — наконец сказал он, отводя взгляд к бумагам. — Две недели. И помни о цене провала.
***
Трактир «Три дельфина». Час спустя.
Янис, щеголяя в своей добротной одежде, чувствовал себя здесь теперь чужим. Он был слишком чист, слишком аккуратен для этого места.
Катерина стояла за стойкой, вытирая глиняные кружки тряпкой. Увидев его, она широко раскрыла глаза, и на её лице вспыхнула радость, которую она тут же попыталась скрыть под маской делового равнодушия.
— Привет, — сказал Янис, подходя. Его голос прозвучал немного жёстче, чем он планировал. — А у меня для тебя подарок.
Он протянул маленький холщовый мешочек, туго набитый. Из него исходил сладкий аромат.
— Засахаренный миндаль.
— Это... мне? — девушка недоверчиво протянула руку, но в последний момент Янис резко сжал кулак, пряча мешочек.
Его лицо стало серьёзным, глаза сузились. Взгляд, обычно полный озорства, стал колючим и холодным.
— Ты рассказала про меня охранникам венецианца? — спросил он тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало, как удар хлыста.
Катерина аж задохнулась. Румянец сбежал с её щёк, оставив кожу мертенно-бледной. Глаза наполнились негодованием и мгновенно — слезами.
— Да это... это Феодосия, соседка, подслушала у колодца! Я... Янис, я никогда... я же тебя лю... — её голос сорвался на высокой, дрожащей ноте. — Я бы не... Дурак!
Слёзы брызнули из её глаз и скатились по щекам. Внезапно, со всей силы, она ударила его небольшим, но твёрдым кулачком в грудь.
— Дурак!
Удар был больше от отчаяния, чем злости. Янис даже не пошатнулся. Он просто перехватил её запястье, мягко.
Поглядев в её полные обиды и испуга глаза, он почувствовал, как камень с души падает. Лицо его смягчилось.
— Ладно, — выдохнул он. — Держи.
Он разжал её пальцы и вложил тёплый мешочек ей в ладонь, закрыв её руку своей на мгновение дольше, чем нужно.
— Мне пора. У меня важное дело, — сказал он уже другим, более мягким тоном.
Наклонившись, он быстро, почти незаметно поцеловал её в щеку, уловив запах её кожи.
— Но я думала, ты со мной побудешь... — смущённо прошептала она, сжимая в руке подарок.
— Позже. Не могу. Занят сейчас, — ответил он, уже отстраняясь. В его словах была непривычная твёрдость, которая заставила её снова насторожиться.
Направляясь к выходу, он проходил мимо столика, где сидели двое его старых знакомых — грузчики с порта. Их разговор резко оборвался.
Один, бородатый детина, свистнул и громко процедил, явно нарочито:
— А это что за франт тут нарисовался? Не иначе, сам дож венецианский пожаловал!
Его напарник, поменьше и похитрее, фыркнул:
— Да это ж Янис, балда! Я же тебе говорил...
— Ничего себе! Ты глянь-ка, как вырядился! Прямо павлин!
— Вот и я о чём! К Скиасу, говоришь, надо идти?..
Янис, проходя мимо, лишь усмехнулся уголком губ. Ему странным образом нравилась эта реакция. Эта смесь зависти, недоверия и уважения. Он был парнем, который «выбился». Даже если это была лишь маска, за которой скрывалась смертельно опасная игра.
***
Ночная прохлада с Пропонтиды не приносила облегчения. Она была тяжёлой, влажной и душной, пропитанной миазмами тухлой рыбы. Из темноты портовых кабаков доносились пьяные выкрики, похабные песни и ссоры — привычный ночной гул, который обычно был для Яниса фоном. Он шёл быстрым, но не суетливым шагом, стараясь слиться с тенями, проклиная в душе свою новую, слишком заметную одежду. Мысли были заняты Скиасом и кулоном.
Тень от низкого каменного выступа внезапно ожила и выдвинулась ему навстречу. Не одна. Их было четверо. Фигуры загородили узкий проулок, ведущий от набережной вглубь квартала. В слабом, желтоватом свете масляной лампы, болтавшейся на крюке у чьей-то двери, Янис узнал переднего. Димитрис. Атаман «причальных», теперь подросший и набравший злобы. Его сопровождали трое здоровенных парней с тупыми, жестокими лицами. Один покручивал в руках короткую, утяжелённую дубину из корня оливы, у другого в кулаке блеснуло лезвие грубого ножа. Взгляды были пустыми и хищными.
«Шестёрка с бугаями», — молнией пронеслось в голове Яниса. Димитрис днём ещё мог вертеть мальчишками, но ночью, в такой компании, он просто прислуживал этим.
— Янис! Здорово! — голос Димитриса был сиплым, насмешливым. — Ты ли это, али венецианец какой переодетый? — Он сам фыркнул своей «остроте», и его громилы хрипло загудели.
Янис заставил себя рассмеяться — громко, глупо и заразительно, будто услышал лучшую шутку в жизни. Он даже притопнул и приплясал на месте, как делал раньше, дурачась с пацанами. В это же мгновение его пальцы, действуя автоматически, нащупали в складках туники знакомый, холодный обломок — кусок ножа. Его старый, верный друг.
— А что ж ты, Янис, причальных кинул да на венецианцев работаешь? — Димитрис сделал шаг вперёд, его банда начала полукругом обходить Яниса, отрезая пути к отступлению. — Объясни-ка, а? Ты ж прекрасно знаешь, что все причальные работают на генуэзца Гуччо. А ты к конкуренту подался?
— Димитрис, ты чего! — Янис воздел руки, изображая крайнюю степень обиды. Его глаза лихорадочно сканировали окружение: глухая стена слева, груда бочек справа, сзади — выход на чуть более освещённую улицу, но там их могло быть больше. — Да как ты мог про меня такое подумать! Я ж за причальных, натурально... — Он продолжал лопотать, отступая к бочкам, чтобы прикрыть спину.
— А тебя видели у одного из них, в квартале венецианцев, — голос Димитриса стал жёстким, игра кончилась. — Объясни.
Взгляд Яниса скользнул мимо Димитриса — туда, где над крышами темнел купол Софии, а за ним, в тумане, мерцали огни императорского дворца.
«Здесь всё ещё живёт Ромейское царство... хоть и на последнем издыхании», — мелькнуло в голове. Ухмылка сползла с его лица. Всё тело напряглось, как тетива. Он выпрямился, и в глазах, отражавших тусклый свет лампы, вспыхнул холодный, хищный блеск. Он был похож на кота, загнанного в угол, чья шерсть встала дыбом, обнажая клыки и готовность рвать до конца — того самого кота, что встречался со сворой собак, и те боялись его.
— Димитрис, — его голос стал тихим и чётким, — я не «причальный». И ни на кого я не работаю. Я — ромей. И работаю только на свой город. Понял?!
Последнее слово он выкрикнул — и на этом крике сорвался с места. Не назад, а вперёд, в самую толпу. Всей силой, он толкнул ногой в грудь Димитриса, отправляя того с глухим стоном на камни. Правой рукой, в которой был зажат обломок ножа, он сделал короткий, хлёсткий взмах. Лезвие чиркнуло по коже предплечья второго громилы, оставив тёмную полосу. Тот взревел от боли и неожиданности.
Но двое других были уже рядом. Янис попытался увернуться, но удар дубиной пришёлся по левому предплечью, подставленному в последний миг. Раздался глухой, болезненный звук. Боль, острая и тошнотворная, пронзила всё тело до самого затылка. Рука повисла плетью.
Но вместо крика на его губах расползлась странная, хищная, почти безумная улыбка. Боль будто влила в жилы раскалённый свинец ярости. Он сделал резкий перебор ногами, имитируя начало рывка вправо, затем влево, сбивая прицел. Затем кинулся на самого молодого из бандитов, но в последнее мгновение, когда тот замахнулся, присел и со всего размаху ударил ногой ему в пах. Тот сложился пополам с булькающим стоном.
Не теряя ни секунды, Янис, пригнувшись, кинулся к ногам третьего — просто проскочил у него между ног. Пока ошеломлённые громилы приходили в себя, он был уже на ногах и мчался прочь от этого места, держа повреждённую руку прижатой к животу.
Погоня началась сразу. Яростные, хриплые крики неслись за ним. Бежал он, как никогда в жизни. Лёгкие разрывались на клочья, каждый вдох обжигал горло. Но и преследователи, злые и униженные, не отставали. Мысль лихорадочно металась: крыши недоступны из-за руки, прятаться бесполезно — облаву устроят, в порту своих нет...
И тогда в голове, как единственный спасительный маяк, вспыхнула мысль: Дворец. Влахерны. Только там сейчас, в этом полузаброшенном городе, была хоть какая-то охрана, подчиняющаяся не бандитам и не купцам, а императору.
Он петлял по тёмным улочкам, нырял в вонючие арки, сбивал с толку преследователей, теряя драгоценные силы. Звуки погони то отдалялись, то настигали вновь. И вот, наконец, в конце длинной, поднимающейся вверх улицы, он увидел их — несколько тусклых точек факелов на стене и у ворот. Дворец.
Он собрал последние силы и рванул к боковым воротам. И почти с разбегу столкнулся с высокой, костлявой фигурой. Это был тот самый седой стражник, Афанасий, что когда-то узнал императора Константина при его въезде в город.
— А ну, стоять! Кто такой?! — рявкнул старик, перехватывая копьё удобнее для удара. Его голос был сухим и твёрдым. Из-за стены уже доносились шаги других стражей, поднимаемых криком.
Янис не стал ничего говорить. Он просто рухнул вперёд, к ногам Афанасия, как подкошенный. Его тело бурно вздымалось, с лица струился пот, смешанный с грязью. Он поднял голову и, хватая ртом воздух, прохрипел, обрывая каждое слово:
— Срочные... сведения... для императора... Спасите...