Якоб Бёме

Возможно, некоторые из читателей помнят притчу о сапожнике и философе от нашего автора Джебрана (https://t.me/Centonis/160), она небольшая, поэтому позволю себе процитировать полностью:

"Как-то раз в лавку сапожника зашел философ, у которого прохудились башмаки.

– Будь добр, почини мне башмаки, – попросил он.

– Я сейчас другому чиню, – отвечал сапожник, – а там вон еще несколько пар меня дожидаются – надо заплаты поставить, сперва с ними покончу – потом за твои примусь. Ты бы мне их оставил, а сам вот эти надел, денек в них походишь, завтра придешь, твои уж готовы будут.

Философ, вне себя от гнева, вскричал:

– Не в моих это правилах носить чужие башмаки!

– Какой же ты философ, коль не можешь ходить в чужих башмаках? – удивился сапожник. – Тут по соседству еще один сапожник живет, он философов лучше понимает. Ступай к нему, пусть он тебе и чинит".

Вот к этому самому "понимающему сапожнику" мы и пришли сегодня в гости ))

Собственно, профессия нашего автора не играет, разумеется, большой роли для нашего блога. Просто так уж вышло, что первое упоминание о Якобе Бёме лично для меня связано с ненавистным диалектическим материализмом и конспектированием, в частности, Фридриха Энгельса.

Энгельс в юности весьма увлекался чтением Бёме и считал, что этот сапожник оказался философом в большей степени, чем многие философы, заслуживающие по сравнению с ним звания сапожников.

Там же я вычитал и то, что Гегель практически "спионерил" идею диалектики из книг силезского сапожника...

А где-то в примечаниях всплыла фраза Фейербаха о Бёме: "Блестящее исключение из общего правила: "ne sutor ultra crepidam" (сапожник, знай свою колодку), которое доказывает на деле, что дух истории, всеобщий дух есть единственный дух человека и он, невзирая на лица, ранги, рождение, внешние средства, выдвигает людей из пыли и мрака неизвестности и делает их своими органами, провозвестниками своей сущности".

Порывшись немного в Ленинке (в середине 80-х почитать дореволюционные издания можно было только в "отделе редких книг"), я обнаружил удивительную вещь: Якоб Бёме в России был не просто известен.

Он был настоящей знаменитостью!

Влияние немецкого сапожника очевидно прослеживалось в текстах Н. Бердяева и В. Соловьева, у братьев Е. и Н. Трубецких, П. Флоренского, С. Булгакова, С. Франка, Н. Лосского, то есть практически у всех "православных гностиков" и софиологов.

В первую очередь наших религиозных философов интересовали идеи Бёме о способах коммуникации Бога и мира, учитывая, что согласно Бёме, именно Бог является основой материального мира.

Концепция Бёме несложна для пересказа, но непроста для понимания: между Богом и феноменальным миром находится мир божественных сил или семь божественных духов. Седьмой дух является природой или телом Бога, а также основой, корнем природы; в седьмом духе «содержится семя всего Божества, он есть как бы мать, воспринимающая семя, и непрестанно вновь рождающая плод по всем качествам семени».

Седьмой дух содержит в себе небесные образы или прообразы, через них «образованы все твари в небе и на земле: даже само небо образовано в этом духе, и в нем состоит вся природность, какая есть во всем Боге».

Здесь все желающие могли увидеть несомненное влияние каббалистических идей, что, в свою очередь, множило количество увлеченных философскими воззрениями "сапожника".

Вот, к примеру, цитата из Бердяева:

«В обычном христианском сознании, – истина о человеке-микрокосме задавлена чувством греха и падения человека. В официальном христианском сознании антропология все еще остается ветхобиблейской. В основной книге каббалы «Зогаре» и у Бёме в «Mysterium magnum» (толковании на первую книгу Моисея) снимаются с Библии оковы ограниченности и подавленности ветхого сознания человечества, и приоткрывается истина о космическом человеке»

Связь текста Бёме с каббалой действительно очевидна, но такую же связь можно увидеть и с Ригведой, например ))

Пуруша сукта, один из гимнов Ригведы описывает творение Вселенной из частей тела Космического Человека Пуруши, из частей которого произошла вся Вселенная.

Чуть позже я стал интересоваться Серебряным веком и с немалым удивлением увидел, что тайна "андрогинности" (чтобы посмотреть, откуда ноги растут, перечитайте еще раз "Пир" Платона), столь интересовавшая В. Соловьева, Д. Мережковского, З. Гиппиус, В. Розанова, А. Белого, А. Блока, М. Кузмина, Н. Гумилева, М. Цветаеву и многих других авторов, — тоже во многом навеяна текстами Бёме, в особенности его учением о Христе, как об андрогине, "девственнице-юноше", пришедшем для того, чтобы избавить человечество от разделения на мужское и женское ("Er weder Mann noch Weib war sondern eine männliche Jungfrau").

Формулировка, кстати,не такая уж еретическая.

Сравните, к примеру, с тем местом в «Евангелии от Фомы», где Иисус, обращаясь к ученикам, говорит: «Когда вы сделаете два <существа> одним, и когда вы то, что внутри, сделаете таким же, как то, что снаружи, а то, что снаружи, таким же, как то, что внутри! И если вы сделаете мужское и женское единым, так, чтобы мужское не было более мужским, а женское не было более женским, вот тогда вы войдете в Царствие».

Когда я добрался до Теософского общества, меня уже не удивляло ничего: разумеется, мимо концепций Бёме пройти они не могли, более того, увидели в нем одно из великих воплощений семи Кумар (сиречь Сынов Света).

Хотя про себя я отметил, что теософы записали на счет Бёме даже открытие базовых законов гравитации и электричества (цитирую по "Тайной доктрине" Блаватской):

«Положительные доказательства могут быть приведены в пользу того, что Ньютон все свое знание Тяготения и его законов заимствовал от Бёмэ, для которого Тяготение или Притяжение было первым свойством Природы... ибо его система (Бёмэ) являет нам внутреннюю суть вещей, тогда как современная наука довольствуется рассматриванием их внешней стороны.»

«Наука электричества, не существовавшая в то время, когда Бёмэ писал, предначертана в его писаниях. Бёмэ не только описывает все ныне известные явления этой силы, но даже дает нам происхождение, зарождение и рождение самого электричества.»

"Свидетельства Бёме об устройстве Вселенной намного обогнали не только тогдашнюю науку, но и современную нам. Из того, что он увидел духовным взором, следовало, что человек идентичен Космосу, а человеческое сердце – центр мира. В то время ни наука, ни теология подобного не утверждали. Бёме дал уникальные свидетельства о важнейшем месте человека во Вселенной".

Впрочем, сам Бёме формулирует намного лучше чем в пересказе мадам Блаватской: "Человек это прообраз соединения всех трёх принципов, не только в пределах природы звёзд и четырёх элементов внешнего мира, но и в пределах внутреннего духовного мира. В конечном счёте человеческое тело это комплекс существ всякой сущности".

Самой же известной (и самой актуальной в рамках нашего пазла) идеей Бёме является мысль о том, что диалектический принцип можно привлечь для объяснения природы зла.

В размышлениях Якоба корни мирового зла восходят, разумеется, к Богу.

Если зло и добро взаимно обусловлены и могут существовать лишь только в более высоком единстве, значит, добро и зло заложены уже в самом Боге.

Бог и дьявол — суть не независимые друг от друга принципы, но сам Бог есть, как выражается Бёме, «святой дьявол, живущий на границе добра и зла».

Тут нужно небольшое лирическое отступление...

Сознательно не буду упоминать Достоевского, но отмечу, что вопрос о причинах существования зла в мире для концепции Всеединства — один из самых болезненных.

С. Франк актуализирует этот вопрос следующим образом: «Если мир есть явление Бога, то зачем оно прячется под какое-то «темное» покрывало, скрывающее под собой ясность Божества, а не идет неуклонно по какому-то ровному и прямому пути к осуществлению добра и правды».

Бёме объясняет существование зла с помощью идеи о падении духа в материю, самого прекрасного духа — Люцифера. Люцифер — дух природы и телесности, от вечности он находился в Боге, в единстве со всеми остальными субличностями Бога, как сказали бы мы, получая от этого синтеза силу и мощь. Но собственная красота его обольстила, да и желание "стать во главе колесницы", опять же, никто не отменял...

И тогда Бог низверг Люцифера из своей божественной бесконечной сферы.

Падение Люцифера означает для Бёме временное разделение, распадение всеединства. Но это не означает, что субстанция мира утрачивает божественность, становится "мертвой": «ибо как может в Боге что-нибудь вовсе умереть, что имело жизнь свою от вечности?»

Произошло только внешнее разделение тела и духа, внутри тела сокрыт божественный свет, который пробивается наружу. Наступит день, когда мир вернется в исходное состояние.

Если вдруг кто-то, прочтя эти строки, вспомнил трилогию В. Сорокина "Лёд", то я тут совершенно ни при чём. Это все Бёме ))

Спустя четыре сотни лет, в начале двадцатого века, С. Франк сформулирует, с крайней осторожностью, что решение проблемы зла «подводит нас вплотную к самому жуткому, что когда-либо западало в мысль человека, и притом в мысль духовно-смелых умов: к допущению, что в каком-то последнем, глубочайшем смысле если не само зло во всей явственности его зла, то все же некий его первоисточник скрыт в непостижимых для нас глубинах самого бога».

Н. Бердяев, написавший несколько изящных эссе о Бёме (лучшее, что есть о нашем авторе на русском языке), тоже достаточно осторожен: первичное зло, разумеется, имеет духовную природу, оно свершилось не в материальном мире, а на вершине иерархии бытия; ведь даже само слово «падение» или «отпадение» предполагает некую вершину, с которой произошло падение.

Это, напоминаю, осторожничали авторы двадцатого века.

А даты жизни нашего автора 1575-1624.

Остаётся только удивиться тому, что его трактаты в таком количестве благополучно дошли до наших дней ))

Отчасти это объясняется тем, что Бёме долгое время писал все свои тексты исключительно "для личного пользования".

Пожалуй, в данном случае нам стоит уделить внимание некоторым фактам из его биографии.

Сохранилось удостоверение, выданное 24 апреля 1599 года и подписанное бургомистром соседнего города Гёрлица, что 24-летний Якоб Беме является гражданином этого города. В этот же день Беме покупает сапожную лавку на Нижнем рынке, что также нашло отражение в инвентарной книге городских торговых сделок (для миллениалов поясню, что так называли блокчейн в средневековье) . 

Следующая запись датирована 10 мая того же года, из которой явствует, что Якоб Беме взял замуж Катарину, дочь мясника Ганса Кунцшманна.

Наконец, 21 августа 1599 года, сапожник Беме приобрел дом Пауля Адама у ворот Найсе на Гончарной горе за 300 марок при долевой оплате.

Жена, хлебная профессия, ипотека, дом... Через год рождается его первый сын.

За шесть лет - рождается четверо сыновей.

Казалось бы, какая тут может быть мистика и философия ?!

Легенда гласит, что через год после женитьбы, когда родился его первый сын, Бёмс увидел висевший на стене в его сапожной мастерской оловянный сосуд (возможно, тарелка?), который сиял, по словам сапожника, как Юпитер.

И Бёме, глядя на этот сияющий сосуд, вдруг подумал, что свет без темного фона столь уже мало виден, как и мрак без сопоставления его со светом: «Ни одна вещь без противодействия (то есть без своей противоположности) не может открыться сама, ведь если у нее нет ничего; что ей бы противодействовало «то она всегда исходит из себя и не приходит снова в себя;

таким образом, поскольку она приходит в себя только в том состоянии, в каком она вышла первоначально, то она ничего не знает о своем первичном состоянии».

Конечно, есть и альтернативная версия, согласно которой, никакого "оловянного сосуда" не было, а переводчики и последователи слишком буквально поняли "Zinnvase" как "оловянный сосуд". "Vase" тогда надо переводить как "вместилище", которым может быть и человеческое тело, а "zinn" может означать "радостное, блестящее состояние ". Мне эта версия кажется притянутой за уши, впрочем, честно признаюсь, что моего знания немецкого для чтения Бёме явно недостаточно ))

Для нас важно, что эта идея радикально изменила жизнь 25-летнего сапожника, так же, как впоследствии она изменила весь ход истории человечества.

Постижение этого принципа, который "поистине движет миром", Бёме описывает как опыт второго рождения.

 «После многих жестоких боев дух мой пробился сквозь врата адовы до самого внутреннего рождения Божества и был там объят любовью, как жених обнимает возлюбленную невесту свою.

Каково же было ликование в духе, я не могу ни описать, ни высказать; и это не может быть сравнимо ни с чем, как лишь когда посреди смерти рождается жизнь; еще можно сравнить это с воскресением из мертвых».

Кстати, возникшие впоследствии у Бёме проблемы с лютеранской церковью, в основном были связаны именно с тем, что, с его точки зрения, каждый человек должен приобрести этот опыт второго рождения, в то время как реформация по Лютеру сводилась к реформированию официальных догматов веры.

Через десять лет, в 1610 году, Якоб Беме пережил второе видение, "даровавшее ему способность общаться со Святым Духом", о котором он сообщил только спустя два года. 

 В 1612 году в течение 5 месяцев была написана рукопись «Утренняя заря в восхождении, корень или мать философии, астрологии и теологии на верном основании, или же спасение природы, как всё было и как состоялось начало». 

Разумеется, как и многие другие наши авторы, он "писал в стол".

Но, благо­даря одному «знакомому дворянину», который посетил Якова Бёме, увидел рукопись, попросил её и, заинтере­совавшись, поспешно велел переписать, — текст стал известен в церковных кругах.

Лютеранский Пастор в Гёрлице, Грегори Рихтер, известный охотник за ведьмами, прочитав произведение Бёме, публично с ка­федры осудил и рукопись, и самого автора.

30 июля 1613 года последовал вызов на допрос об исповедуемой им вере.

В итоге Якобу запретили браться за перо, и запуганный сапожник, опасающийся за семью, вынужден был согласиться с решением Городского совета и пастора.

Знаменитый "первенец" Беме "Утренняя заря", названный Бальтазаром Вальтером "Аврора" (Aurora oder Morgenröte im Aufgang), был опубликован только после смерти автора.

В 1620 году Бёме так написал о периоде вынужденного молчания: «Хотя после преследования я и принял решение не делать ничего впредь, но послушно соблюдать тишину Божью, а чертей оставить вместе с их издёвками, всё же я порой восставал против него (т.е. внешнего человека) , и то, что я тогда выстрадал, едва можно отныне высказать… Мой внешний человек не хотел отныне писать».

Но он не смог жить так: «Со мной случилось то, что бывает с зерном, которое посажено в землю и прорастает в любую бурю и непогоду, вопреки всякому разумению… И мой внутренний человек был вооружён и даже получил ценного вождя, ему я отдал всё моё разумение и при этом ничего не придумал и не оставил разуму из того, что хотел писать, за исключением того, что показывал мне дух словно бы в большой глубине тайны в несчётном множестве, но без моего достаточного разумения». 

Начиная с 1617 года, несмотря на опасность он снова начинает записывать свои многочисленные откровения, подчиняясь внутреннему требованию и подталкиваемый близкими и сочувствующими: «Описание трёх принципов Божественной сущности» (1619), «О тройственной жизни человека» (1620), «О вочеловечивании Иисуса Христа» (1620).

Особенно важны тексты, написанные в последние 4 года жизни: «De Signature Rerum, или О рождении и обозначении всех существ» (1622), «Mysterium Magnum, или Великое Таинство» (1623), а также сборник «Christosophia, или Путь ко Христу» (1624).

Конечно, я сокращаю названия трактатов, в те времена было принято писать их немного длиннее ))

Полное название "Трех принципов", например, звучит так:

«Описания трёх принципов Божественной сущности, которые сводятся в происхождению вечного рождения Триипостасного Божества, и как им были сотворены ангелы, а также небо, звёзды, стихии со всякой тварью, что живёт и летает, равно и человек: как и ради чего он сотворён, и как он из райского величия пал к гневную ярость, и как он в своём первом начале умер смертью, и как ему вновь помогли, а также что такое гнев Божий, что такое смерть, дьявол и ад, как человек всё же в вечном покое и радости выстоял , о том, как в этом времени имеет начало и конец и как всё приводится в движение и чем, наконец, всё завершится». 

Но пора заканчивать ))

Добавлю только, что в своих работах Бёме не раз касается природы своих духовных видений.

«Ты не должен думать, что я восходил на небо и списанное видел плотскими глазами».

«Частично наша жизнь это постоянная борьба с дьяволом. Однако, когда он побеждён, небесные врата моего духа отверзаются. Тогда дух видит божественные и небесные существа, но не в теле, а в колодцах сердца сверкает молния, освещающая чувственность мозга, в котором созерцает дух».

Возможно, кто-то вспомнил про Мейстера Экхарта? (https://t.me/Centonis/399)

Конечно, Якобу Бёме тоже была показана «лестница Иакова, по которой я поднялся до неба». 

Как пишет сам Бёме, «он искал сердце Христова», а ему были «раскрыты врата, так что я в течение четверти часа увидел и узнал больше, чем если бы провёл многие годы в высшей школе, я был поражён и недоумевал, что со мною произошло, но в сердце своём хвалил Бога. Ибо я увидел и узнал сущность всех существ, основание всякой бездны; то есть рождение Святой Троицы, происхождение и изначальное состояние мира». 

P.S. Адам, кстати, по Бёме тоже был андрогином, – не гермафродитом, но существом «по ту сторону половых различий».

Его духовной невестой была Небесная София. После грехопадения в нем пробудились плотские желания, и Бог создал ему женщину.

После грехопадения вечное сменилось временным; теперь снова должен идти процесс восстановления вечного начала. На земле должен водвориться тот рай, который должен был распространить на ней Адам. Однако, рай этот строится "внутри", а не снаружи:

«Святой имеет свою церковь в самом себе, изнутри она гласит и поучает; Вавилон же владеет грудой камней, куда входят, чтобы лицемерить и притворяться, покрасоваться в нарядных одеждах, представиться набожными и благочестивыми; каменные храмы – их божество, на них они уповают.

В отличие от них святой в любом месте имеет храмы при себе и в себе; ибо и стоит он и идет, и лежит и сидит в своих храмах, в истинной христианской церкви, в храме Христовом: дух святой проповедует ему из всех творений, и на что бы он ни взглянул, всё это проповедники Господа» («О возрождении»)

Возможно, именно поэтому в среде русских мистиков Бёме всерьез считали одним из ангелов, описанных в Апокалипсисе ))

P.P.S. Для тех, кто добрался до этого места, лекция Фридриха Гегеля не покажется слишком тяжеловесной:

"Этот Яков Бёме долгое время был забыт и пользовался дурной славой как пиитический фантаст, и, в особенности, Эпоха Просвещения свела его публику к очень ограниченному числу. Еще Лейбниц его весьма почитал; однако, лишь в новейшее время его глубокомыслие получило снова признание, и стали снова почитать его имя. Нет сомнения, что он не заслуживает того презрения, с которым к нему относились просветители; но, с другой стороны, он также и не заслуживает того высокого почитания, предметом которого он, по мнению некоторых наших современников, должен служить. Квалифицировать его как мечтательного фантаста, значит ничего не сказать. Рассматриваемый с этой стороны, Бёме – полнейший варвар; это, однако, человек, который при грубом способе изложения обладает конкретным, глубоким сердцем. Но так как у него нет метода и порядка в изложении своих мыслей, то очень трудно дать представление о его философии.Его произведений искали больше всего голландцы и поэтому большинство изданий их сделаны в Амстердаме, но затем перепечатаны в Гамбурге.

Первым его произведением является «Аврора или Утренняя Заря в Восходе»; за ним следовали многочисленные другие произведения, из которых самыми замечательными являются одно, под названием «О Трёх Началах», и другое, под названием «О Троякой Жизни человека».

Библию Бёме постоянно читал: какие книги он читал помимо этого, мы не знаем, но значительное количество цитат в его произведениях показывает, что он много читал, преимущественно мистические, теософические и алхимические произведения и отчасти также Теофраста Парацельса Бомбаста из Гогенгейма, философа такого же калибра, как Бёме, но большего путаника и не обладавшего душевной глубиной последнего. Бёме подвергался несколько раз преследованиям духовенства; он, однако, в Германии обратил на себя меньше внимания, чем в Голландии и в Англии, где его произведения многократно издавались. Читая их, мы испытываем странное чувство, и нужно быть хорошо знакомым с его идеями, чтобы отыскать истину в этом в высшей степени запутанном способе изложения. 

Содержание философского учения Якова Бёме носит подлинно немецкий характер, ибо, чтò его выделяет и делает замечательным – это уже упомянутое выше протестантское начало, требующее, чтобы мы вкладывали умопостигаемый мир в собственную душу и созерцали, знали и чувствовали в своем самосознании все то, что до протестантизма признавалось потусторонним. Таким образом, общая идея Бёме оказывается, с одной стороны, глубокой и основательной, но, с другой стороны, при всей его потребности в том, чтобы развертывание его Божественных Интуиции Вселенной отличалось определенностью, четкими различениями, при всех его упорных усилиях достичь такой определенности, он все же не дошел до ясности и порядка. В его делениях нет систематической связи, в них господствует величайшая путаница. Здесь нет определенного отделения друг от друга моментов, а мы здесь ощущаем только борение Бёме, его стремление к такому разделению. Он дает то те, то другие различия, и как он их и дает обрывисто, так они потом снова перепутываются. 

Способ его изложения должен поэтому быть назван варварским. Это доказывают выражения, употребляемые им в его произведениях; так, он говорит о божественном салиттере, о ртути и так далее. Сера означает у него не тот предмет, который мы называем так, а сущность этого предмета или, иначе говоря, понятие обладает у него этой формой действительности.

Бёме глубоко заинтересован идеей и усиливается выразить ее; спекулятивная истина, которую он хочет изложить, нуждается для того, чтобы постичь себя, в мысли и форме мысли. Лишь в мысли может быть выражено это единство, в центре которого витает ум Бёме, но как раз формы мысли ему недостает. Применяемые им формы уже больше не являются по своему существу понятийными определениями. Это, с одной стороны, чувственные, химические определения, как, например, шероховатость, сладость, кислотность, яростность; затем чувствования, как, например, гнев, любовь; далее, тинктура, эссенция, мука. Но эти чувственные формы не получают у него свойственного им чувственного значения, а он их употребляет для того, чтобы получить возможность облечь свои мысли в слова. Но сразу ясно, что такое изложение должно представляться читателю в высшей степени натянутым, так как лишь мысль способна быть единой.

Нам поэтому кажется странным, когда мы читаем у Бёме о горечи Бога, об испуге молнии. Нужно сначала знать, чтò хочет сказать Бёме; тогда, разумеется, мы заметим его мысль в этих словах.

Другой же чертой Бёме является то, что он применяет в качестве формы идеи христианскую форму и, в особенности, форму триединства, которая ближе всего его уму. Он сплетает вместе способ изъяснения, заимствованный из области чувственного, и способ изъяснения, заимствованный из представляющей религии, чувственные образы и представления.

Как это ни дико и варварски, с одной стороны, и как ни трудно долго читать Бёме и следить за его мыслями, ибо у читателя начинает голова идти кругом от качеств, духов, ангелов, мы все же должны, с другой стороны, признать за ним то достоинство, что здесь все налично, что он во всем, чтò говорит, исходит из своей действительности, из своей души. Эта неотесанная, немецко-глубокая душа, мыслящая самое сокровенное, самое внутреннее, проявляет на самом деле необычайную силу, удивительную способность применять действительность как понятие и видеть вокруг себя и в себе совершающееся на небе. 

Для веры дух истинен, но в этой истине недостает момента собственной достоверности самого себя. Что предметом христианской религии является истина, дух, это мы уже видели выше. Она дана вере как непосредственная истина, но вера обладает ею бессознательно, не зная ее как свое самосознание, а так как в самосознании существенным является мышление, понятие – то, чтò называется у Бруно единством противоположностей, то вере недостает главным образом этого единства. Ее моменты выпадают друг из друга как особенные образы, и больше всего выпадают друг из друга высшие моменты: добро и зло или бог и дьявол.

Бог существует и существует также и дьявол. Оба существуют сами по себе. Но, если бог есть абсолютное существо, то спрашивается, какое это абсолютное существо, которое не имеет в себе всякую действительность и в особенности зло? Бёме поэтому устремлен, с одной стороны, к тому, чтобы вести душу человека к божественной жизни, породить эту жизнь в самой же душе, созерцать борьбу, спор в ней же самой и сделать эту борьбу делом самой же души, ее же стремлением, а затем, с другой стороны, к тому, чтобы, созерцая это содержание, понять, каким образом зло содержится в добре. Это – вопрос, который ставят в наше время. Но так как Бёме не обладает понятием и оказывается столь отсталым в культуре мысли, то это его стремление выступает как страшное, болезненное борение его души и сознания с языком, и содержанием этой борьбы является глубочайшая идея о боге, стремящаяся слить воедино, связать друг с другом абсолютнейшие противоположности, но противоположности не для мыслительного разума. Таким образом, если угодно кратко формулировать нами сказанное, то мы должны сказать, что так как бог для Бёме есть все, то он силится постигнуть отрицательное, зло, дьявола в боге и из бога, стремится постигнуть бога как абсолютное, и эта борьба составляет как характерную черту всех его писаний, так и муку его духа.

Перед нами необычайно дикое и примитивное напряжение внутреннего переживания, делающего усилия собрать вместе то, чтò по своему образу и своей форме отстоит столь далеко друг от друга. В своем сильном духе Бёме сводит вместе эти две противоположности и тем самым ломает все те непосредственные значения действительности, которыми они обе обладают. Но хотя он так постигает внутри своей души это движение, это колыхание духа в нем самом, все же определение моментов больше лишь приближается к форме самосознания, к безòбразному, к понятию.

На заднем фоне, правда, находится спекулятивнейшая из спекулятивных мыслей, но она не достигает адекватного ей воплощения. Мы встречаем у Бёме популярные, грубые способы представления, полнейшую откровенность выражений, представляющуюся нам вульгарной. В особенности, он много занимается дьяволом и часто заговаривает с ним: «Поди сюда, – говорит он, – ты, черняк, чего хочешь? Я тебе пропишу рецепт».

Подобно тому как Просперо в «Буре» Шекспира угрожает Ариелю, что он расколет суковатый дуб и запрет его в нем на 1000 лет, так и великий дух Бёме заперт в жестком сучковатом дубе чувственности, в жестком сучковатом сплетении представлений, и он не может достигнуть свободного воплощения идеи."