"Ядовитые печеньки": Шелдон Бах

Ниже — комментарий к случаю Розали, написанный Шелдоном Бахом, определяющим себя как современный фройдист. Он приводится в полном объёме. Прежде чем читать, желательно ответить на вопросы к случаю самостоятельно.

Хочу поблагодарить Кэтрин (Кейт) за этот замечательный клинический случай и особенно за ту открытость, с которой она его представляет и рассказывает нам об истории своей внутренней борьбы в работе с этой пациенткой. Это один из тех случаев, благодаря которым испытываешь гордость за то, что ты психоаналитик, и я уверен, что именно открытость Кейт и её готовность иметь дело с собственными внутренними конфликтами привели к столь впечатляющему прогрессу в случае, который многие могли бы счесть безнадёжным или почти не оставляющим надежды на успех.

Из множества вполне обоснованных перспектив, с которых можно было бы обсуждать этот случай, я остановлюсь только на двух: эвокативном постоянстве объекта и садомазохизме.

Эвокативное постоянство объекта — это способность ребёнка сохранять внутреннее представление о первичном объекте независимо от того, присутствует этот объект или отсутствует, и независимо от того, какие чувства ребёнок в данный момент испытывает. Важно, чтобы ребёнок мог непрерывно удерживать мать в своём сознании, а это возможно, только если мать способна непрерывно удерживать ребёнка в своём собственном сознании. При нормальном развитии эвокативное постоянство объекта обычно формируется примерно в возрасте полутора-двух лет, но в данном случае пациентке понадобилась почти вся жизнь, чтобы приблизиться к его достижению, и без помощи Кейт она никогда не продвинулась бы так далеко.

В первые два года жизни Розали её отец, который принимал значительное участие в уходе за ней, то появлялся дома, то отсутствовал, а в конце концов исчез. Мать редко бывала дома и оставляла Розали на попечение её одиннадцатилетней сводной сестры, страдавшей экземой, обезобразившей её внешность, и часто физически жестоко обращавшейся с Розали. Матери не было рядом, чтобы обеспечить ребёнку защитный экран, своего рода барьер от чрезмерной стимуляции. В возрасте двух лет Розали часто убегала из дома и помнит, как находилась высоко на крыше, пока люди искали её.

Подобные покрывающие воспоминания чрезвычайно типичны для многих детей, переживших насилие: кажется, будто ребёнок больше не способен жить в своём измученном теле и поэтому пытается вырваться из него. Теперь она наблюдает всё происходящее с ней сверху — с потолка, с крыши, с неба, — занимая по отношению к себе и своему телу деперсонализированную, объективированную позицию, словно она сторонний наблюдатель, лишённый чувств. Она больше не способна субъективно пребывать в собственных болезненных эмоциях и в теле, подвергающемся насилию.

В возрасте между двумя и тремя годами у Розали возникает повторяющееся воспоминание: она лежит в спальне и смотрит, как свет фар автомобиля матери медленно движется по потолку, пока машина сдаёт назад по подъездной дорожке после того, как мать оставила её. Я считаю это неудавшейся попыткой создания переходного объекта, а также экраном для воспоминаний о матери, избегавшей зрительного контакта — подобно тому, как сама Розали избегает зрительного контакта; о матери, которая удаляется от Розали вместо того, чтобы вступить с ней в контакт, полностью признавая её существование; о матери, которая в буквальном смысле её «оставляет». И опять же, что характерно, это воспоминание об исчезающем образе матери лишено эмоций, словно Розали наблюдает за тем, как это происходит с кем-то другим.

Розали оставляют в доме дяди, где тётя, которая кажется более заботливой, привязывает её к кроватке, чтобы та не убежала. Но мы знаем, что Розали убегает, пытаясь спастись от собственного тела и собственной субъективности, и поэтому, как отмечает Кейт, забота теперь начинает ассоциироваться для неё с тем, что её связывают и ей больно. Точно так же Розали «заботится» и о собственном теле: она занимается физическими упражнениями до боли. Пока что все фигуры привязанности в жизни Розали связаны с болью; она привязана к Матери боли, а не к Матери утешения. Болезненная привязанность, организованная избегающим или сопротивляющимся образом, начинает становиться шаблоном всех её последующих садомазохистических связей, и интимные отношения начинают её ужасать.

Характерным образом она считает, что во всех этих садомазохистических отношениях виновата сама, и стыдится того, что она плохой и дефектный ребёнок. Это видно в воспоминании о том, как в школе она прищемила палец дверью: несмотря на сильнейшую боль, она способна думать лишь о том, какая она плохая и сколько неприятностей доставляет окружающим, и едва способна поверить в эмпатический отклик монахини или придать ему значение.

Перенос начинается в том же садомазохистическом ключе: Розали постоянно угрожает уйти, чувствует себя связанной и страдающей и считает, что Кейт садистически наслаждается её мучениями. Но мучение одновременно приносит удовлетворение, потому что боль означает, что Кейт находится рядом.

Розали заключила мазохистическую сделку: ты можешь делать со мной всё что угодно, даже мучить меня, только никогда меня не покидай.

Временами она угрожает убить себя, тем самым обеспечивая себе постоянное присутствие в сознании Кейт, подобно тому как раньше пыталась проникнуть в сознание матери, заставляя её испытывать вину. С помощью Кейт ей в конце концов удаётся выразить словами, что быть с Кейт, испытывая сильную боль, бесконечно предпочтительнее, чем не испытывать боли — ведь отсутствие боли означало бы полную потерю Кейт.

Быть с кем-то — значит испытывать боль; не испытывать боли — значит быть совершенно одной.

У неё ещё не сформировалось то базовое аналитическое доверие, которое позволило бы ей быть с другим человеком во взаимных и приносящих удовольствие отношениях.

Тем временем собственное ощущение взаимности у Кейт подрывается в переносе амбивалентностью, проективными идентификациями, феромонами и всем прочим, что позволяет людям проникать в сознание друг друга и нажимать именно на те кнопки, на которые нажимать не следует. Кейт съедает отравленное печенье и почти одновременно чувствует, что влюбляется в ту, кто её отравляет. Розали тем временем влюбляется в Кейт и учится есть печенье Кейт, которое ей самой, несомненно, тоже кажется отравленным.

Спустя долгое время, подобно царю Митридату, который ежедневно принимал небольшие дозы яда, чтобы защитить себя от отравления, они обе начинают тренировать свои иммунные системы так, чтобы менее бурно реагировать на яд друг друга. И обе выживают.

Когда анализ приближается к завершению, они решают обменяться подарками. Розали дарит Кейт эбонитового слона — того самого «слона в комнате», который присутствует, но о котором не говорят. Я думаю, отчасти это относится к их взаимной любви друг к другу — любви, которая существует, но о которой нельзя говорить, отчасти из-за гомосексуальной тревоги, но главным образом потому, что отказ от боли всё ещё вызывает угрозу потери матери и потенциальной потери Кейт.

Но слон — это ещё и животное, которое никогда не забывает, и этот подарок представляет собой просьбу Розали к Кейт всегда хранить её в памяти, подобно плачу Дидоны: помни меня, помни меня и не забывай моего имени.

Подарок Кейт Розали символизирует необычайную чуткость, с которой она вела всю терапию. Это фотография, сделанная у загородного дома, где Кейт так часто находилась вдали от Розали, отдельно от неё. Но сам дом остаётся позади неё и невидим — это граница, которую Розали не может пересечь. В то же время взгляд на фотографии обращён к Великой Матери-Морю, выражая одновременно стремление к слиянию и его недостижимость. Фотография вызывает у Розали сильную реакцию, которая позволяет им говорить о её желании слияния и сепарации взаимным и несадистическим образом.

Через шесть месяцев после завершения анализа Розали звонит и просит о встрече, а затем продолжает обращаться за встречами каждые три-четыре месяца. На мой взгляд, она всё ещё имеет дело с недостаточностью эвокативного постоянства объекта: образ Кейт постепенно тускнеет как из-за течения времени, так и вследствие эмоциональных потрясений — тревоги из-за болезни Альцгеймера у сестры, страха самой потерять память и вполне реалистичной тревоги по поводу хрупкости жизни. Ей необходимо, как она сама говорит, убедиться, что Кейт всё ещё существует.

По моему опыту, в этом нет ничего необычного. Людям, пережившим по-настоящему катастрофическую раннюю травму, время от времени может требоваться своего рода «дозаправка», и я считаю признаком хорошего анализа то, что Розали способна вернуться, попросить о том, что ей нужно, и получить это.

У людей, испытывающих трудности с эвокативным постоянством объекта, нет ощущения непрерывного процесса привязанности или любви, на продолжение которого можно полагаться независимо от происходящего. Для них нет ни непрерывности, ни истории; каждый день начинается сначала, словно прежде ничего не происходило, а каждая встреча с другим человеком подобна первой — нет общей истории, которая связывала бы их друг с другом.

Без истории и непрерывности, которые могли бы обеспечить переходный континуум, каждое событие превращается в «или — или»: либо ты здесь, либо тебя нет; либо ты хороший, либо плохой; либо ты за меня, либо против меня. Возможности взаимности не существует.

И хуже всего то, что нет постоянной фигуры, которая могла бы помочь ей справляться со злостью и агрессией; никого, кто помог бы ей научиться регулировать свои чувства. Поэтому Розали жила в бинарном мире, где человек либо садист, либо мазохист, либо полностью контролирует ситуацию, либо полностью лишён контроля.

С Кейт она учится тому, что может уходить и возвращаться в переходном пространстве тогда, когда ей это необходимо, и что для Кейт это совершенно приемлемо. Она учится тому, что сближение и разделение могут быть процессом, который регулируется взаимно; что жизнь необязательно должна быть игрой с нулевой суммой.

Для человека с таким прошлым, как у Розали, это самый ценный урок, который только можно усвоить. И Розали оказалась не только умной, честной и упорной ученицей — ей также повезло встретить по-настоящему одарённую и преданную своему делу учительницу, такую, какую каждый из нас хотел бы когда-нибудь встретить. Поэтому все мы благодарим вас, Кейт Орам.

На полях у психоаналитика: https://t.me/psychoanalytic_fields